И я куплю тебе всю сахарную вату в лунапарке

— Охуеть, — только и смог протянуть Сережа, едва не прыгая от радости, быстро крутя головой во все стороны — Ебать. — Крайне информативно, Сережа, — усмехнулся Даня, буквально отпрыгивая от тычка под ребра — Да иди нахуй, я сейчас домой поеду, а ты тут один останешься. А будешь хорошим мальчиком, и мы купим тебе большую сахарную вату. — Мне по паспорту семнадцать, а по факту девяносто три, я на такой дешевый подкуп не поведусь, — парень скептически приподнял бровь, но надолго взгляда отвести не мог.       Множество разноцветных огней размеренно мелькали на фоне пока еще светлого, чуть розоватого в закате неба, на каждом шагу стояли лавочки с игрушками, сувенирами, сладкой ватой и попкорном и дети постоянно норовили врезаться в парня на полном ходу. Сережа в своей черной футболке и таких же черных джинсах немного выделялся среди этого яркого праздника жизни, но его темные глаза горели в тысячу раз ярче всех этих огней вместе взятых. Улыбка на его лице, такая же счастливая и беззаботная, как у семилетней девочки рядом, притягивает взгляд. И Даня смотрит, смотрит и не понимает, как подобное вообще могло с ними произойти.       Полгода назад они готовы были глотки друг другу перегрызть и похоронить собственными руками, лишь бы не видеть этих раздражающих глаз и не слышать этого ебаного голоса. Когда наступил тот момент, когда встречи их заканчивались не очередными побоями, а чувством веселья и легкости, не знает никто. Просто в какой-то момент Сережа стал заезжать к Дане, а Даня к Сереже, на пару часов или дней. Просто в какой-то момент были уничтожены все разногласия и забыты все ссоры, дружба развивалась стремительно, и с каждым сообщением, с каждым телефонным звонком среди ночи лишь крепчала и крепчала. И окрепла до такой степени, что Дане стало мало. Мало Сережи.       Слушать то, как он нахваливает фигуру какой-то девчонки, для Дани равнялось добровольному посыпанию солью открытой раны. Но он слушал, игнорируя это неприятное, скребущее чувство внутри. А потом утонул окончательно. Увяз в темных глазах, будто в смоле, задыхался в объятиях, будто от смога, и даже выбраться не пытался. Не пытался, просто потому что утонул не он один. Они с Сережей шли ко дну вместе, добровольно, крепко сплетя пальцы.       Даня смотрит и лишь улыбается шире, когда Сережа поворачивается к нему и хитро щурит глаза. Московский этот взгляд знает, и он не внушает никакого доверия, только вот сейчас он был готов на любую авантюру, если Сережа будет громко смеяться, запрокидывая голову назад и хватаясь пальцами за Данину футболку. — Пошли по аттракционам, я маршрут составил, — самодовольно улыбается Сережа и чуть дергает Даню за собой, направляясь вглубь парка — Сначала… вон, я всегда ту хуйню хотел попробовать!       Даня переводит взгляд туда, куда указывает Сережа, и все трепетные чувства испаряются из груди, сменяясь на навязчивую тревожность. Прямо сейчас, с высоты метров пятидесяти, с веселыми визгами срывались вниз люди, кто хватаясь за поручень, а кто вскинув руки вверх. Чертовы пятьдесят метров, на которые Сережа смотрел с предвкушением и какой-то даже жадностью. Даня к этому не готов, явно не сегодня, и не в ближайшие лет двести. — Нет, Серег, я туда не пойду, иди в жопу, — Даня с легким страхом посматривал на высокий аттракцион, имитирующий свободное падение, и сделал шаг назад, но его тут же схватили за запястье — Иди один. — А ты сюда пришел сладкой ваты пожрать и на орущих людей поглазеть? — Сережа приподнял бровь и полез в карман, доставая два маленьких билетика, означающие для Дани почти что смертный приговор — Я уже два билета купил, ты не отвертишься. Давай, у тебя уже нет выбора.       Кажется, Даня еще долго будет проклинать Сережу, этот день и себя за то, что так легко согласился. Но, в любом случае, он настороженно кивает и шагает за Сережей, становясь в очередь. Прохладные пальцы, мягко сжимающие его запястье, нисколько не успокаивали, и стоило больших усилий не вырвать руку и позорно сбежать в какое-нибудь менее экстремальное место. С каждым шагом Данино сердце лишь сильнее сжимается, кажется, что вот-вот схлопнется. И вот он уже медленно поднимается на высоту около пятидесяти метров, крепко держась за поручень и смотря строго по прямой. Сказать, что было страшно - не сказать ничего, а вот Сережа от души веселился, смотря на трясущегося бледного Даню рядом. — Прям очень страшно? — с улыбкой спрашивает Сережа, наклоняясь чуть ближе к Дане — Я хочу вниз, — Даня большими глазами смотрит на Сережу, будто пытаясь этим взглядом передать весь свой страх и умоляя выпустить его — Я очень вниз хочу, реально страшно. — Ща полетим, не ссы. Пару метров осталось, и вниз.       Даня мажет языком по пересохшим губам, переводя взгляд обратно на темнеющее небо в надежде отвлечься на пейзаж. Не получается, короткие ногти впиваются в мягкий поручень настолько сильно, что аж мышцы пальцев и запястий сводит легкой, отрезвляющей судорогой, и Даня почти физически чувствует на себе жалостливый взгляд. Вот они замирают на минуту, имея возможность полюбоваться видами заката с такой большой высоты. Вернее, имеют ее те, у кого голова не кружится и перед глазами не прыгают белые точки, и Московский к этой категории не относится. Даня чувствует, как Сережа прижимает его к себе за талию, обнимая и аккуратно поглаживая бок большим пальцем. Стало ли ему спокойнее? Да, вполне возможно, совсем капельку.       Прижимаясь к Сереже максимально близко, Даня чувствует прохладные пальцы на своем животе через тонкую хлопковую ткань. И вот они резко срываются, Данино сердце замирает, глаза с силой закрываются сами по себе. Он не кричит, лишь утыкается носом в Сережино плечо, тихо шепча что-то себе под нос. А вот сам Сережа вполне счастлив, протягивает громко радостное «юхуу» и чуть крепче прижимает Даню к себе, второй рукой накрывая его белые пальцы. Несколько секунд бьющего в лицо ветра и шумящей в ушах крови, и они замедляются, плавно опускаясь на землю, поручень поднимается и Сережа смеется, слегка пошатываясь. Дане не весело. Все тело бьет не контролируемая крупная дрожь, ватные ноги просто отказываются идти так, как нужно, и Сереже приходится вести Даню к ближайшей лавочке, бережно придерживая за дрожащие плечи. — Ты чего, принцесса, нормально себя чувствуешь? — Сережа с поразительной осторожностью усаживает все еще бледного Даню на лавочку и садится перед ним на корточки, мягко убирая прилипшие ко взмокшему лбу светлые пряди — Дань? Давай-ка водички. — Сейчас, подожди, сейчас отпустит, — Даня упирается локтями в колени и роняет лицо в ладони, приглушенно усмехаясь, когда слышит, как Сережа ставит рядом бутылку с водой — Больше никогда с тобой никуда не пойду, никогда. Мудак ты, Татищев.       Торопливые шаги начали приглушенно удаляться, и Даня, хмурясь, поднял голову, но Сережи уже не было нигде. Только возле лавочки стоял его потрепанный жизнью и временем рюкзак, как бы намекая, что Дане положено сидеть тут и послушно ждать. Что он, собственно, и делает, полной грудью вдыхая становящийся все более прохладным вечерний воздух и скучающего рассматривая уставших, но довольных детей и их мамочек, счастливых лишь от того, что они, наконец, идут домой. Рассматривает, и неосознанно ищет в толпе знакомое темное пятно, которое, кажется, о появлении даже не задумывалось. — Блять, я чуть не заблудился, — слышится сзади, и Даня, вздрогнув, оборачивается — Ты как тут, не окочурился еще? Я тебе это, сладенького купил. — Не то чтобы я прям сильно обижался, конечно, — усмехается Даня и забирает из чужих крупное сладкое облачко розового цвета — Но ты прощен. Спасибо.       Сережа лишь хмыкает и садится рядом, отрывая от ваты кусок и запихивая его себе в рот. Даня лишь смотрит на него и тихо смеется. Кажется, он никогда не поймет, как подобное вообще может происходить.