люби меня

Такая пронзительная, зудящая тишина перед самым первым рывком, и напряжение заставляет до медного привкуса прикусить сухую обветренную губу. Закат причудливой россыпью бликов окропляет его лицо, мягко вплетается в волосы, создавая вокруг его головы такое жалкое и глобальное подобие самого откровенного нимба, и Канкуро ненавидит это. Канкуро ненавидит эту долю секунды, когда сердце ухает, как будто забившись куда-то поглубже, а на лбу выступает пот, еще мгновение спустя каплей мутно-фиолетово срываясь с подрагивающего утеса подбородка, ненавидит самозабвенно, отчаянно, страстно, почти так же сильно, как его пустые остекленевшие глаза, как шаткое хриплое дыхание, как хрупкие нежные руки с такими крохотными, почти что детскими ладошками, которыми он так бездумно комкает чёрную грубую ткань на его плечах. Почти так же сильно, как его молочно-бледную кожу, не знающий испарины лоб и обжигающе-горячие тонкие губы, принимающие его навязчивые боязливо-дерзкие поцелуи податливо, если даже не жадно. Как ненавидит всё это: зыбкое, непослушное, недоверчивое, беззащитное, хищное, бесконечно опасное. Но что он может с собой поделать. Его намеки и просьбы всегда нужно выискивать в коротком и беглом взгляде, в уголках его напряженно сжатых губ в те редчайшие моменты, когда по его лицу пробегает светло-серая тень улыбки, такая бледная, но едва ли не осязаемая, хоть рискни и дотронься. Его намеки и просьбы никогда не бывают озвучены вслух, он никогда не коснется его, не подойдет к нему, он не скажет ни слова, но один-единственный взгляд, и всё. И Канкуро уже никуда не деться. Да и куда можно деться от этого едва заметного прищура, равносильно использующего и измученно-насмешливое подобие робости младшего брата, и ликующее утверждение зверя, мол, вот это - моё, и ты мне не возразишь. Его намеки и просьбы навсегда останутся только при нём, хотя есть одна, та, которую он так упрямо, так невероятно-жалобно нашептывает, обрамляя рваными вздохами и постанываниями, запрокидывая голову, так, что в багровых лучах заходящего солнца его волосы, разметавшиеся по грубой потрескавшейся черепице коноховской крыши, больше всего похожи на расползающееся под его затылком пятно темно-красной крови. И Гаара все сделает, чтобы забыть о ней через какие-нибудь пятнадцать минут, но сейчас она пойманной в банку бабочкой бьется в висок старшего, самым наивным ритмом силится влиться в его естество, скованное страхом, свинцом застывшем в силе сведенных скул. Липким потом проевшем каждую пору и каждую жалкую клетку. Тщетно. В ласках Канкуро страх, и этот страх такой неуклюжий, когда влажным коротким поцелуем клеймит его лоб и скулы, избегая пролегших под самыми глазами чёрных густых теней. Этот страх такой острый и монотонный, когда двигается в нем короткими, жадными и вымученными одновременно рывками, когда влажные широкие ладони в каком-то больном забвении шарят под его одеждой, вынуждая выгибаться навстречу, вынуждая почти поверить в то, что это даже приятно. Даже хорошо. Даже тепло. Но страх неизбежно наполняет его, вязко выплеснувшись, заставив вздрогнуть. Каждый раз, иногда даже слишком рано, и в таком случае Канкуро досадливо и стыдливо что-то ворчит под нос: то ли ругается, то ли извиняется, он умеет делать это одновременно. А Гаара всякий раз остается лежать на какой-нибудь очередной ставшей ненавистной поверхности, тяжело размеренно дышащий и опустошенный, какой-то почти тряпичный, бледнее обычного. Когда Гаара просит, Канкуро самозабвенно целует его в пересохшие соленые губы. Когда Гаара просит, Канкуро готов поклясться в том, что он слышит не сбивчивый хриплый шепот, а угрожающее шуршание приближающегося к нему песка. В том, что внутри Гаары так обжигающе-колко, а по внутренней стороне влажных и липких от его семени белых узких бедер тоже сыплется как из треснувшего кувшина песчаный золотистый бисер. Он так страшен и так губителен, что Канкуро хочется оттолкнуть его, а лучше просто обхватить подрагивающими от отвращения и восторга пальцами его совсем по-детски нежную шею и до последнего их сжимать. Доломать и разбить этого странного ребенка, это немыслимое, несокрушимое чудовище, кошмар и обузу для него и Темари. Но вместо этого он лишь целует его где-то под ухом, хоть и морщится - сознание и ощущение тотальной неправильности происходящего постепенно к нему возвращаются, слабо выдыхает в его шею: - Братик, - только ради того, чтобы самого себя убедить, лишний раз пинком запустить себя в эту реальность. Но на миг их дыхание вдруг становится слишком общим, а все происходящее - до ужаса родным: и этот мутный замерший взгляд, и худые лодыжки, скрещенные за его спиной, и эти волосы, которые, оказывается, он минуты две как стискивает в кулаке. И Канкуро бормочет куда-то в сторону: - Извини, - прежде чем отстраниться и постепенно прийти в себя. Через полминуты солнце совсем зайдет, а потом они будут сидеть на нагретой его умирающими лучами крыше, глядя каждый в свою сторону, и Гаара не проронит ни единого слова, и Канкуро тоже будет молчать. Всякий раз Гаара жалобно молит его об одном и том же. Всякий раз Гаара шепчет одно и то же. Позже злится на самого себя, обещает себе, что этого больше не повторится. Уверяет себя в том, что это бессмысленно, это ему не нужно. Уверяет себя в этом так же отчаянно и самонадеянно, как и в том, что Канкуро не делает вид, что Канкуро действительно просто его не слышит. Каждый раз он просто его не слышит.