Вафли с кленовым сиропом

      Над зеленью по-летнему одетых берез вперемешку со сладко пахнущими липами и шумящими от легкого ветерка дубами уже давно светило яркое солнце. За окном приятно щебетали воробьи и летали редкие ласточки, рассекая чистое равкианское небо. В полисаднике перед недавно отстроенным деревянным домом дружелюбно жужжала пчела и стрекотал кузнечик.        Пахнущий цветением ветер колыхнул белые занавески и ворвался в небольшую, но светлую кухоньку. Там, то и дело заглядывая в кулинарную книгу, стоял у стола высокий блондин. Широкие плечи и недюжинный рост, отросшие волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке, большие руки, неумело держащие деревянную ложку - Матиас явно не походил на умелого повара, но это же и не нужно, когда есть рецепт, правильно?       Он озадаченно посмотрел на беспорядок, потом на печь, потрескивающую в углу, и вновь уткнул нос в кулинарную книгу. Он купил ее позавчера у старьевщика, в тайне от Нины. Два дня изучал ее, прятал под подушку, потом рассчитывал нужные ингредиенты, прикидывал время - столько труда и хлопот! Но цель, безусловно, оправдывала средства.        Поначалу Матиас не видел ничего сложного в найденном рецепте: два яйца, молоко, растопленное сливочное масло, сахар, мука, разрыхлитель и щепотка соли. Все это нужно было только смешать в правильной последовательности, и готово! Но если с граммовками Матиас кое-как разобрался, то вот со временем приготовления возникли проблемы... В конце рецепта было написано лишь: "Готовить до румяности". И эта фраза озадачивала так, как ни одна математическая задача!       Матиас задумчиво почесал затылок: и как понять, когда они начинают считаться достаточно румяными? Как раз в этот момент из печи потянуло горелым тестом. -Джель всемогущий! - едва слышно простонал Матиас и кинулся за ухватом.       Вытащив кое-как небольшую и странную по форме сковородку, он запутался в собственных ногах и чуть не выронил ухват из рук. С громким лязгом сковорода прилетела на керамическую подставку, и Матиас зажмурился, прикидывая, какова была вероятность, что он разбудил Нину. -Бог ты мой, Матиас! - вдруг послышался возмущенный женский голос позади него,- Ты решил разнести всю мою кухню?       Хельвар вздрогнул и с опаской кинул взгляд на дверь: -Как давно ты... -Достаточно, чтобы заметить, какое безобразие ты тут творишь! - проворчала Нина и прошла к столу, изящно виляя бедрами. Матиас сконфузился и потупил взгляд, но если бы он этого не сделал, то увидел бы, как на лице Нины появилась довольная улыбка,- Так, ну и что тут у нас? -Вафли,- тихо пробормотал Хельвар.       Нина сделала вид, что не услышала. Игриво-сердито поджав губы, она глянула в сковороду и ужаснулась: - Боже мой! Матиас, ты покусился на святое! - в вафельнице еще дымились обуглившиеся комочки теста.       Хельвар совсем поник. Вот, хотел сделать сюрприз, называется. -Так, где молоко? - повязывая поверх шелкового халата фартук, спросила Нина.       Матиас удивленно на нее посмотрел. -Что? Учить тебя буду, - пожала плечами девушка,- У дрюскеллей же нет курсов по кулинарной подготовке, правильно? -Первое, что нужно будет изменить, когда вернемся во Фьерду,- воодушевленно улыбнулся в ответ на это Матиас.       Нина ответила ему коротким одобрительным взглядом и кивком. Она не злилась на него, нет, - так, ворчала просто, по-своему, по-ведьмински. И Матиас был готов поклясться, что может слушать это возмущенное мурлыканье вечность. А может быть, и больше. -Ну, долго я буду еще ждать свое молоко? Или ты уже забыл, как оно выглядит, а, дрюскелль? - разбивая яйца в миску, спросила задорно Нина. -Ты неисправима,- хмыкнул Матиас, подавая ей крынку.       Нина не смогла сдержать улыбки: -Да. Но за это-то ты меня и любишь, а ?       Матиас застыл и внимательно на нее посмотрел, будто бы изучая и так знакомое лицо - нет, не за это. Вообще, не за это. Но как это объяснить? Он любил ее одновременно и за все, и ни за что - просто так, без причины. И это чувство нельзя было ни с чем ни сравнить, ни передать словами - настолько оно было большим и искренним. -О, святые! Матиас, да я же пошутила! - видя его замешательство, воскликнула Нина,- Да... Вот уж над чем-чем, а над твоим чувством юмора нам еще работать и работать.       Матиас насупился: -Но я делаю успехи. Вот, хочешь шутку? -Молю всех богов, только не про второй и третий этаж! - этот анекдот Матиас услышал от какого-то пьянчуги неделю назад в ближайшей корчме и теперь не уставал хвастаться своими достижениями каждый раз, когда считал, что пришло время юмора.       Матиас прочистил горло и деловито начал: -Поднимается человек по лестнице. "Какой это этаж?"- спрашивает он у прохожего. "Третий". "А где же второй?" -Матиас!       Хельвар рассмеялся и сгреб девушку в объятия. Уперевшись затылком в гладко выбритый подбородок, Нина взяла одну его руку своей и начала перемешивать будущее тесто: -Вот, смотри, тесто считается идеальным только тогда, когда в нем нет комочков,- девушка говорила важно и со знанием дела. Матиас улыбнулся, ощущая ее теплую руку на своей шершавой и вслушиваясь в сосредоточенное журчание ее голоса,- И когда тебе покажется, что их уже нет - не верь! Эти подлые комочки коварнее самого Дарклинга: вот тебе кажется, что их уже и след простыл, а они, - она указала на ложку, где плавал один такой комочек,- Тут как тут! -Прям как ты,- тихо рассмеялся Хельвар и зарылся носом в ее волосы, вдыхая нежный, сладковатый аромат, который всегда ее сопровождал. -Матиас! - игриво возмутилась девушка и придирчиво осмотрела получившееся тесто,- Ну, вот, это уже другое дело! Подай форму, пожалуйста.       Матиас взял с подставки вафельницу, чуть было не обжегся, но, схватив ее полотенцем, все-таки смог выкинуть угольки в помойное ведро. Зеник добродушно рассмеялась. Этот чересчур большой для такой маленькой кухоньки фьерданец выглядел забавно, но вместе с тем - как-то очень мило. Глядя на него, Нина не могла сдержать искренней улыбки. И чем дольше она смотрела на него, тем больше странное тепло разливалось по всему ее телу - странное ощущение.       Нина никак не могла отвести от Хельвара взгляд. Белокурые волосы, выбившиеся из небрежного пучка, отливали на солнце белым золотом, глаза, раньше напоминавшие ей холодный океан, сейчас были цвета молодого весеннего ручейка, только-только сбросившего зимние оковы, а губы цвета нежно-кремовой розы были изогнуты в легкой полуулыбке - это был он. Матиас Хельвар. Всего лишь Матиас Хельвар. Но тогда почему она смотрела на него так, будто бы он был самым невероятным в мире чудом, в существование которого так трудно поверить?       Тем временем парень уже оттер от гари форму и поставил ее перед Ниной: -Ну, дрюсье, что дальше?       Зеник вздрогнула и спохватилась: -А дальше... - она взяла в руки миску с тестом и вылила его в форму,- Вот так, видишь? Нужно, чтобы у теста было место, куда подняться, понятно?       Матиас кивнул и, взяв скородку-вафельницу ухватом, направился к печи. Нина устало вздохнула и распустила завязки фартука: да уж... Ну, и утро! Она украдкой улыбнулась: милое утро. Их утро. Только их...       Она не успела еще повесить фартук, как Матиас подошел к ней сзади и обнял, трясь носом о ее щеку. Нина улыбнулась и повернулась к нему, кладя руки ему на плечи: -Ну, могу сказать, что мы проделали неплохую работу, да, дрюскелль? По крайней мере, ты не спалил дом. -Нет, почему же? Еще не все потеряно. Но просто теперь, если что, ты моя соучастница,- подмигнул ей фьерданец. -Ты невыносим! - хлопнула его по плечу девушка и кивнула на печь,- Готовить нужно всего пару минут, так что смотри в оба! А пока... - она вывернулась из его объятий и проплыла к полке, висящей над кухонным столом,- Смотри-ка, что у меня есть,- она заговорщицки ему улыбнулась и достала оттуда какую-то банку.       Матиас всмотрелся в надпись на ней, но она была сделана на керчийском, в котором познания Хельвара были все еще далеки от идеала. Парень вопросительно посмотрел на Зеник: -Что это? -Кленовый сироп,- с наслаждением пропела девушка,- Это такая очень вкусная и сладкая штука. Ее можно добавлять абсолютно во все блюда, которые ты хочешь подсластить, но лучше всего он сочетается с кашей или с вафлями. Инеж с Казом на прошлой неделе прислали. Между прочим, с кораблем Уайлена. Тебе понравится,- улыбнулась Нина и вдруг, застыв на месте, призвала Матиаса к тишине. Хельвар напрягся и уже почти встал в боевую стойку, не понимая, что бы это значило, но девушка только несколько раз вдохнула воздух и с удовольствием произнесла, - Понюхай. Чувствуешь?       Матиас принюхался и, действительно, учуял сладковатый запах печеного теста: -Уже пора доставать? -Да. Думаю, они уже достаточно подрумянились...       Матиас изумленно на нее посмотрел: - Ты определила это по запаху? Точно дрюсье...       Девушка рассмеялась и достала из шкафа тарелки. И через секунду на них уже лежали, еще пышащие жаром печи, вафли, политые этой тягучей сладостью. Пару мгновений пара просто молча смотрела на плоды своих трудов. Матиас нежно приобнимал девушку за талию, а Нина, положив голову ему на плечо, с наслаждением смотрела на выпечку. -Знаешь, а может быть, их я люблю даже больше, чем тебя,- задумчиво проговорила девушка. -Издеваешься? - утробно прорычал ей на ухо фьерданец.       Нина повернула к нему голову и игриво на него посмотрела: -А ты как думаешь?       Матиас рассмеялся и взял ее лицо в свои руки. К своему удивлению, Нина почувствовала, как румянец расползся по ее щекам - невиданное для Зеник дело.        На нее смотрели благодарные, любящие глаза цвета летнего неба. Такие родные и чистые, что девушка была готова тонуть в них снова и снова. Но вдруг они изменились. Стали печальными и потемнели так, что теперь походили на ровную гладь воды мертвого без ветра моря. -Я боялся, что не смогу найти тебя в буре,- вдруг едва слышно проговорил Матиас.       Девушка удивленно на него посмотрела и хихикнула: - Я отвернулась всего на минуту, а ты - что? - в сердце вдруг кольнула непонятная тревога, - Уже напился? -Нет,- коротко ответил парень и вдруг поцеловал ее. -Матиас! - опешила девушка и почти оттолкнула его, смотря на него теперь полными ужаса глазами. -Я сделал что-то не так? -Нет, ты великолепен, но... - Нина в недоумении нахмурилась - она будто бы уже когда-то говорила эти слова,- Обычно... Обычно я целую тебя первой.       Фьерданец грустно улыбнулся и погладил ее щеку большим пальцем: -Мы должны это изменить... -Матиас?       

***

       -Матиас! - девушка резко открыла глаза и тут же села,- Мати...- но она не повторила его имя, уже столько раз ударившееся об это равнодушное старое дерево видавшего виды судна.       Оторопев, Нина могла смотреть только в густой полумрак, окружавший ее повсюду, и слушать противный скрип трущихся друг о друга досок - голос суровой действительности.        Воздух был влажным, холодным и пах солью и плесенью. Отовсюду доносился почти оглушающий звук бьющейся о борт морской воды - то волны Лицензиата пытались сокрушить этот огромный торговый фрегат, держащий свой долгий путь на Фьерду. -Матиас... - пробормотала девушка и онемевшими руками скинула с себя чью-то шкуру, вот уже неделю служившею ей одеялом. Поднявшись с деревянного ящика, который едва ли можно было назвать кроватью, Нина на ватных ногах прошла в глубь темного трюма. Она остановилась у длинного короба скорбной формы и замерла в нерешительности - встреча лицом к лицу с чем-то мертвым, несмотря на ее способности, в последнее время давалась ей все тяжелее. Особенно, если это тот, кого она любила так сильно, как никого другого.       Дрожащей рукой девушка зажгла свечу, и в ее мерцающем, будто чья-то угасающая жизнь, свете блеснул лаком гроб. Нина помнила, с какой тщательностью она его выбирала. Темное дерево, дорогая обивка, прочные материалы. С ней тогда была Инеж, но это все равно был худший шопинг за всю жизнь Зеник.       Борясь с накатывающей паникой, Нина неспеша открыла крышку гроба и тут же зажала себе рот рукой. До боли в челюсти прикусив вязаную варежку, девушка испустила полный отчаяния крик, больше походивший на стон Русалье, плачущего по своим возлюбленным, и безвольно опустилась на колени.       Перед ней, плотно прикрыв глаза, лежал Матиас. Серовато-синеватый оттенок его кожи говорил о том, что он не дышит уже давно, губы были сжаты так, что образовывали похожую на нить полосу, щеки впали... Дорогая процедура бальзамирования, ради которой Каз сам, лично нашел специалиста, все равно не скрывала главного недостатка Хельвара - его смерти.        Нина часто слышала, что, по мнению многих, мертвые люди похожи на спящих, но с каждой увиденной смертью понимала, что это совсем не так. Спящие люди дышат, ворочаются, иногда бормочут что-то себе под нос, а мертвые - сколько на них ни смотри, сколько ни жди хоть малейшего намека на движение, признак жизни - ничего этого уже никогда не будет. И эта вечная недвижимость поистине жутка, а слово "никогда" страшно в любом языке и у любого народа, будь то Фьерда, Равка, Керчия или Новый Зем.       Нина до боли сжала кулаки. То была ее мечта: маленький домик в Равке, Матиас, никак не могший разобраться с равкианским юмором, умение готовить... Светлая, ничем не запятнанная мечта. Новая, лучшая жизнь, которую они оба так хотели... Но ни светлой кухоньки, ни погожего летнего дня, ни вафель, только что сделанных в недавно сложенной печи - ничего этого не было. А было лишь море, холод, неприступные фьерданские скалы и вечная мерзлота - вот оно, истинное обличие смерти.       Нина положила свою голову на край гроба, и ее русые волосы на фоне его светлых походили на разлитый кленовый сироп вокруг еще не готовых вафель. Она везла его домой, где от него отказались, но куда он так хотел вернуться. К его родным льдам, снегам и мерзлой земле, оставляя где-то далеко позади себя теплую и светлую жизнь, полную любви, заботы и понимания. И глуп тот, кто как-то посчитал, что все это, такое необъятное и неизвестное, можно назвать лишь одним словом - счастье.       Зеник аккуратно подняла голову и перевела взгляд на неподвижное лицо Хельвара. Его мертвая красота пугала и отталкивала, но за забальзамированным телом Нина все еще видела человека, с которым была готова бросить все и поселиться где-то в небольшой деревушке, сбегая от вечно шумящего города и тысячей любопытных взглядов. Но ты был сон. Всего лишь сон. Отнятая кем-то мечта... И все, что Нине оставалось, - это слушать грозный рев свирепого Лицензиата и ощущать холод смертельной тоски, скатившейся по щеке одинокой слезы глубочайшей скорби.