Можно скучать, а можно быть Арсением

Скучать — это одно. Это знаешь, как «было бы хорошо, если б человек был здесь». А в твоём случае это… страдание.

Арсений впивает взгляд в потолок, а душа его давненько (кажется, будто ещё в том веке) впилась в другую душу — ту, что светит своими зелёными глазами, освещая все тёмные углы вокруг. Слышали, что зелёный цвет успокаивает? Это правда. Чистейшая правда, правда, правда. Но также правда то, что всё хорошее вызывает зависимость. А эти глаза — самое хорошее, что было, есть и будет в его жизни.

Бывает зависимость от другого человека. Я хочу, чтобы вы попытались себя от этого оградить.

А собственную душу не оградил. Не смог. Привык, увяз, утонул, привязал крепкими цепями так, что уже не отвяжешь. Даже через сотни километров тянет с такой силой, что от сопротивления все мышцы неприятно тянет, как после интенсивной тренировки. Хочется хоть взглянуть, притронуться всего-навсего кончиком мизинца, тихо шепнуть пару слов, и ему бы стало значительно лучше. Но встревают госпожа судьба, мистер обстоятельство и их главарь — дьявол расстояние. По-настоящему дьявольски-отвратительное расстояние. Зелёный. Тот, что расслабляет нервы, ласкает тебя в дозах нежности, переносит в волшебный лес, где свободно летают светлячки, и окутывает в плед комфорта. Показывает, как может быть хорошо, насколько прекрасны феи романтики и волшебная пыль счастья. Зелёный успокаивает, так? А теперь представьте всё, описанное парами строчками ранее, будто бы наяву, а затем представьте, что всё это вмиг пропадает. Рушится, крошится, улетает на бешеной скорости рейсом «несправедливость» в ужасное-жестоко. И ты до сих пор помнишь, какие были глаза оттенок в оттенок, помнишь и лицо, на котором те гармонично блистали, но увидеть это восьмоё чудо вживую сейчас невозможно. Только на блеклых фотографиях, которые не передают и доли яркости любимого зелёного цвета. Да, часто хватает и этого — воображение дорисовывает недостающие детали самостоятельно, на некоторое время зажигает в груди свечу, которая моментально разносит по венам тепло с ароматом безмятежного детства. Только ты тянешь руку, чтобы почувствовать чуть теплее, ближе, теснее, — но ты натыкаешься не на мягкую кожу, а ударяешься об твёрдый экран. Сразу же начинаешь оглядываться, и становится прозрачно ясно — ты совершенно один в совершенно пустой комнате. Сердце раскалывается на кусочки, силы медленно сдуваются сквозняком в открытое окно, про которое наглухо забыли. Арсений забывает не только про окно — про весь миг вокруг. Мысли хранят самое важное, а важны лишь два прекрасных глаза, две вечно холодные руки, множество время от времени дрогающих ресниц, любимые сухие губы и всего-навсего один человек. Один! Только один. Арсений действительно хочет так много, если это желание никак не может исполниться?.. В детстве он долго-долго выбирал, что же загадать у Деда Мороза, перебирал сугробы из своих мечт и хотелок. В итоге останавливался на двух-трёх самых сокровенных, важных и чудесных, прямо как снежинки, падающие с небес. А что сейчас? Сейчас уже нет этих сугробов — растаяли, больше нет гор фантазии и интузиазма. Есть лишь снежинка — единственная, крохотная, но самая красивая на всём белом свете. «Понимаете же? Скажите, что да, скажите хоть что-нибудь! Не молчите, мне страшно! Страшно, страшно, страшно!» Арсений не отдаёт отчёт, что только приоткрывает рот и на самом деле не издаёт ни звука. И не отдаёт отчёт о том, что сумасшедше жаждет достучаться до плюшевых игрушек… Вон того мишку подарил Антон на первом свидании. А ту морковку на пятом. Второго медведя Антон впихнул в его ладони по пути в кинотеатр, пчёлку в ботаническом саду, а малютка-крипер появился в одно из добрых утр, валяясь на тумбочке вместе с запиской «Взрывоопасно люблю тебя». Бумажка с забавной — взрывоопасной — надписью до сих пор хранится у Арсения, прямо под чехлом телефона. А вы когда-нибудь слышали, что под чехлом носят самое ценное и дорогое? То, что страшно отодрать от себя, как намертво прилипший пластырь. А вместе с запиской к Арсовому телефону всегда прижимаются неизменные мятые купюры и фотография Антона с широченной улыбкой.

Жизнь состоит из белых полосок, чёрных полосок и смеющегося Шастуна.

Фраза — метко, стрелой да прямиком в сердце — кажется, пробивает насквозь. Сейчас в жизни угрюмо тянется широченная чёрная полоса, такая же, как и на потолке, который Арсений упрямо разглядывает больше часу. Или двух. Трёх? Десяти?.. Но Антонов смех идёт поверх тёмных линий яркими белыми вкраплениями. Только вот этот теплейший смех есть лишь на старых фото, древних видео и чуть-чуть проскальзывает в голосовых сообщениях, прослушанных до сырных дыр, — в одном из них Антон действительно грызёт сыр; жаль, что есть только звук, ведь он всегда кушает чересчур мило и обаятельно, посмотреть хочется сильно-сильно — и ещё меньше смех встречается в видеозвонках. Арсений знает, что Антон занят, чуть ли не мир спасает, но ведь в небольшом мирке Арсения растения гниют один за одним — нет трёх спасительных «с»: солнца, счастья и сыра. В соседней квартире врубается музыка на полную громкость. Музыка как на подбор молодёжная, и ему обычно бы, как противнику классики, мозолила б уши. Но сейчас мозоли на душе тревожат намного сильнее.

Я потерялся. И в жизни, и в себе… Че-то желал, че-то ждал и… запутался. Там запутался и здесь… запутался.

Единственная мысль, за которую можно зацепиться в хаосе других — «Я хочу к Антону». Арсений цепляется за неё и ранит шипами ладони, но держит крепко, оберегая мёртвой хваткой души. Он не понимает, нормально ли так сильно страдать по человеку и нуждаться в дозе объятий больше, чем в воде и еде. Но думать об этом сил не остаётся. Арсений засыпает — а скорее отрубается, черезчур погрязнув в себе, — и в голове проносится последнее на сегодня, ускользающее: «Когда-нибудь мы точно встретимся, и я почувствую холод его рук».

Ведь, вообще… это единственное, в чём есть смысл.