Я твои глаза, ты мои руки

После войны, у демобилизованного по инвалидности три пути: первый — в дом инвалидов, где и без того малюсенькая пенсия растает в карманах персонала. Второй — на паперть, дальше в тюрьму за бродяжничество. Франц Иосиф подписал указ, чтобы попрошайничающих инвалидов войны не было, Лузитания сказала — «Есть!». И наконец третий — борьба. Борьба за выживание, постоянный поиск работы, пробежки по всем инстанциям и заваливание их же жалостливыми письмами. Каждый сам кузнец своего счастья и если не можешь выгрызть у жизни хоть какой то кусок, место тебе в канаве, рядом с опустившимися, такими же инвалидами войны. Мы с Йоки решили пойти третьим путём, настроения запирать себя в доме инвалидов или тюрьме у нас не было. Лёжа в лазарете, мы поняли, что теперь вряд ли выживем друг без друга, Йоким был слеп, как выразился врач — «На веки вечные», а я лишился правой руки и теперь с трудом держал ложку, не мог нормально писать и много ещё чего такого привычного, бытового. Мы ухватились друг за друга. Можно сказать намертво. Каждый раз, когда я уходил на перевязки, он будто сверлил мою спину своими невидящими глазами. Мне же больно было смотреть, как каждый день симпатичная сестра милосердия меняет ему повязку, а он даже не видит её красоту и лишь неловко двигает своей тонкой шеей. В общем впору впасть в отчаяние, но всё же находясь в лазарете у нас была наивная надежда, что государство нас не бросит, наш легион оттягивал от Бухарны большие силы, да мы были для императора чужими, но доказали свою верность. Врачи дружно хором пели, что мы герои и всё у нас будет хорошо. Кто-то даже обещал: что мы — инвалиды войны, до конца жизни будем почивать на лаврах железного легиона. Вся эта картина маслом рассыпалась, когда нас пришла награждать генерал второй армии, а ныне фельдмаршал Алиса фон Меретихкёрбис, её сопровождали офицеры и командовавший легионом полковник Мартин Вульпис, чудом выживший и окончательно скурвившийся. Высокомерная сука с натянутой на морду лицемерной улыбкой развесила медали с изображением проклятого Констанцкого аэропорта, толкнула речь о чести и верности, сказала пару ласковых и смылась, будто её и не было. О какой-то большой пенсии и речи не шло, лавры тоже не спешили нести, разве только в больничный суп стали кроме травы для вкуса добавлять лаврушку. Йоким тогда просто спросил у меня — золотая ли медаль? Я неловко отцепил награду левой рукой и сунул в рот. Позолоченная медь. Йоким тогда истерически рассмеялся, мне стало жутко от этого, больше мы в тот день не разговаривали. Выписали нас с Йоки в один день, после трёх месяцев нахождения в лазарете, которые я запомню как не самые лучшие, но и не самые худшие в моей жизни. Дальше пошёл мерзкий липкий процесс демобилизации. Как будто издеваясь над нашим положением, штаб повысил меня до прапорщика, а Йоки до сержанта. Выдали полагавшийся последний набор формы и демобилизовали к чёртовой матери. Посмотрев на графу «пенсия» в документе, мне захотелось выбить все зубы смотревшему прямо мне в глаза штабному писарю, но я сдержался, да и не смог бы, культёй не помахаешь, а левая рука была не так сильна. Если сложить полагающие нам пятнадцать хаусмарок на брата, получалось тридцать, на это можно было жить, плохо, но жить. Поезд уносил нас из верлинского лазарета обратно на родину — в Лузитанию, уже как пять лет оккупированную Верлинцами. А мы воевали за них. На Родине нас никто не ждал, предатели-инвалиды никому не нужны, ни простому народу, ни новой власти. Вот были бы мы здоровы, нас бы с радостью приняли в администрацию или ещё куда, а так, кому мы нужны? Никому! Иуде Иудово, жаль только я не смог повеситься, во-первых, потому что тогда предам Йоки, а во-вторых, а как я петлю одной рукой завяжу? — Сойдём в Праже. На мою родину не поедем, там меня убьют! — сказал я Йоки, когда мы уселись на свои места, в холодном неотапливаемом плацкарте. Мы ехали на родину, когда красавица зима уже вступила в свои права. Он высунул нос из воротника шинели, повернул в мою сторону свою голову с повязкой на глазах и тихо проговорил: — Тогда поедем на мою, в Звебровку… — замолкнув, он отвернулся, ни на фронте ни в лазарете Йоким не рассказывал о доме, у него не было ностальгичного взора на запад, фотокарточек с родными он тоже не носил. До этой минуты мне до этого не было дела, но теперь проснулся интерес. Мою историю Йоки знал наизусть, я её рассказывал всем в лазарете, кто менялся рядом с нами на койках. Мне она казалась забавной, рядовой, предавший родину из-за вшей, выгнанный из дома и выбравший путь убийцы-оккупанта, что-то неуловимо ироничное в этом было. Я же его историю… Чёрт, а ведь и вправду. Что я знал об том покалеченном войной, неуклюжем пацане едва двадцати лет? — Ну в Звебровку, так в Звебровку! — улыбнулся я, обняв его левой рукой за плечо, он, вздрогнув, кивнул. Пытать его у меня не было настроения. Захочет сам расскажет, но одно выяснить я был просто обязан: — А в этой Звебровке, хоть крыша над головой у нас будет? А то ветеранских нам на съём квартиры хватит, разве что только на месяц… — спросил я, так аккуратно, будто невзначай. Йоким, снова вздрогнул и, повернувшись ко мне, вытянул перед собой руку, я обхватил её, она была тёплой. Поняв по руке, где я нахожусь, он сделал простое лицо и кивнул. Теперь мне было ещё больше не удобно допрашивать его. Поезд преодолевал снежные просторы материка Адам как ледокол, за окнами проносились белые леса и города, на границе моё сердце так тосковавшее по родине с словландской компании, почувствовало что я дома. В стране моего детства, где лучшие долы, лучшее пиво и вообще всё лучшее. Многолетняя разлука кончилась. Лузитания встречала нас чужими флагами и прекрасными пейзажами, от того, мне вдвойне было больнее смотреть на Йокима, который как крот только вылезший из норы вертел головой и не видел всего этого. — Как же ты изменилась, красавица Пража! — прошептал я, когда мы сошли на перрон, когда-то столичного, ныне провинциального вокзала. Да, Лузитания осталась королевством, а Пража столицей этого королевства, но относительно центра Верлины — Янешбурга, теперь это была периферия. Из самостоятельного организма геополитики, моя родина превратилось в очередное уродливое продолжение империи сорока народов и одного бога-императора. — Как изменилась? — так же тихо спросил меня Йоким, вот тут вздрогнул уже я. Врач мне объяснял, что после потери зрения могут обострятся, но не настолько же, чтобы слышать едва уловимый бубнёж. — Очень изменилась, — начал я, взяв Йокима за руку и направив стопы в сторону расписания, — Во-первых, теперь везде верлинская агитация и знамёна, во-вторых вокзал перестроен по лекалам Верлиненайзенбаннен, ну и в-третьих воздух другой… — Да воздух другой! Пахнет порядком и беспорядком, как обычно в верлине! — рассмеялся Йоким и вдруг сказал: — Приготовь документы, нами интересуются паны из полиции! Он оказался прав, перед расписанием нас уже ждали два полицая, явно лузитанца, но сменивших старую форму на верлинские серые кителя и шляпы с потешными петушиными перьями. Оба судя по всему пьяные, похоже Йоким так их и узнал, унюхал, так сказать. Кто может быть нетрезвым на вокзале в зимний день? Да все наверное, но особенно дворники и полицейские. — Из Гопландии? — отрывисто поинтересовался старший из полицаев, заглянув в наши документы, меня так и подмывало ответить: — «Нет … из задницы!», но я сдержал себя, лишь кивнув. — Куда путь держите? — спросил второй и, засмотревшись на Йокима, выдал: — Куда глаза глядят, да? Оба они мерзко заржали, Йоким сжал зубы, а мне вдруг стало очень спокойно. Да я продал родину из-за вшей, изменил присяге, да пять лет воевал за чужого императора и Бога, потерял руку, но я точно не такой подлец, как такие шавки, променявшие одну форму на другую, по сути оставшись таким же дерьмом. — Куда рука укажет! — хрипнул я, вытянув вперёд пустой рукав правой руки. Полицаям вдруг стало совсем не смешно. Один из них сглотнул, явно рассмотрев в документе моё военное звание, и уже уважительнее спросил: — Так куда собираетесь? Я так понимаю, в столице вы оседать не собираетесь? — В Звебровку, — спокойно ответил я и, взглянув в расписание, улыбнувшись, добавил: — Уедем на поезде, через два часа, так что можете не бояться, мы не собираемся попрошайничать по вокзалам! — И в мыслях не было… — попытался оправдаться, явно протрезвевший на морозце полицай и тут же смущённо ретировался, за ним и его товарищ, который отдал нам наши паспорта. — Шутники хреновы! — ругнулся Йоким, на ощупь облокотившись на стенд с расписанием. — У них работа такая, смешная, — пожал плечами я и, похлопав его по плечу, ободрительно заметил: — Пошли покупать билеты! Я без тебя деньги из кошелька не вытащу! — Вы же вроде научились… — буркнул Йоким, он был явно счастлив нашему симбиозу, в котором он мог быть полезным, хотя где-то в глубине души, он наверное думал, что если бы не рука, вернее её отсутствие, я бы его бросил. Но это было не так. Даже если бы я смог дальше держать в руках оружие, я бы всё равно не оставил бы его в таком состоянии. Сам бы себе клешню оттяпал лишь бы оказаться с ним в одном лазарете. Ведь он спас мне жизнь, вернее наоборот, но тут запутанно, в голове я сходился на мысли, что та граната, если бы не мы оба, убила бы нас, поэтому у нас получалось взаимное спасение, перетёкшее в полноценный симбиоз инвалидов. — Научился я только открывать кошелёк, а деньги вытаскивать и считать — нет! — парировал я, вновь взяв его за руку, и направившись к кассе. Поставив его перед окошком, я наклонился к стеклу и, постучав по нему пальцем, гаркнул: — Два билета, в плацкарт, до Звебровки! — Чего орёшь? — огрызнулся кассир, открывая окошко, увидев на мне военную шинель и кепи лузитанского легиона, он струхнул и, изобразив вежливость на морщинистой физии, спросил: — Докуда говорите? — До Звебровки! — проговорил я, по привычке, пытаясь стукнуть правой рукой по раме, но удара не вышло, просто хлесток рукавом. — С вас три хаусмарки сорок крейцеров… — проблеял кассир, заметивший как отсутствие моей руки, так и повязку на лице Йокима. Я отошёл от окна оставив расчёт на друга. Йоки ловко отсчитал три золотые монеты и ещё две медные номиналом по двадцать крейцеров. Кассир принял их и с испуганной улыбкой передал билеты мне. Мы отошли. — Забавно, — вдруг рассмеялся Йоким, жутко рассмеялся, трескуче-хрипло, как тогда с медалями. — Что? — спросил я, придерживая его, чтобы он не подскользнулся на наледи. — Война только пять лет назад кончилась, а они уже отвыкли от вида раненных и покалеченных! — с досадой и желчью выплюнул Йоки. Да, он не мог видеть взгляд старика, но он его отлично чувствовал, и взгляды остальных, кто стоял на перроне, взгляды удивлённые, испуганные, даже немного враждебные. Будто мы были не вернувшимися на родину солдатами, а чертями из ада, ну или уродами, второе было ближе к истине. Покалеченные войной люди не вызывают сочувствия, особенно если они воевали за врага, оккупировавшего родину. Но, один раз предав, я сейчас бы, ни за что бы не поменял мою форму лузитанского легиона, на гражданку. Вот ни за что бы и всё! Я бы тогда предал полёгших пацанов в Констанце и Йокима! — Люди быстро привыкают ко всему, так же быстро отвыкают и забывают, — наконец прошептал я. Йоки с досадой кивнул и, сунув нос в воротник шинели, запустил обе руки в карманы. Так мы молча и простояли в ожидании поезда до Звебровки. Для допроса момент был вновь неподходящим, да и мысли мои были заняты другим. Я думал как буду налаживать жизнь на пару с Йоки, что нам потребуется на первое время, в общем во всю смешил Бога, если обращаться к одной поговорке. Ну что же тоже дело, у Бога работа не весёлая, так пусть я — жалкий предатель интеллигент-инвалид посмешит его своими жалкими надеждами на лучшее, на светлое будущее. *** Армия и война воистину меняет мышление людей, по крайней мере я так заметил. Слова, действия и всё остальное в мышлении гражданского и военного абсолютно разнится. Я мог бы написать об этом научную работу, если бы имел пенсию побольше и две руки, а так приходилось довольствоваться тем что было. Так о чём я? Мышление моё после войны окончательно перевернулось. Если раньше, проживая в провинции, я боялся выйти на незнакомую улицу и заблудиться, то после армии расстояния для моих ног стали безразличны, исходив с верлинскими полками весь живот Адама, я наплевал на эту ограниченность. К примеру, про город Констанцу я ничего не знал, хотя именно там наш легион и встретил свой последний бой. Стоит ли говорить, что абсолютно не зная что эта за Звебровка и с чем её есть, я спокойно ехал туда на поезде, в сопровождении парня, который по причине отсутствия зрения, не мог бы мне даже дорогу указать. Но я верил его словам и тому кивку. Будет крыша будет и остальное! Так я думал. В плацкарте до Звебровки ехал колоритный провинциальный лузитанский народ, да оккупированный, да сломленный, но живой и здоровый. На нас смотрели с опаской и враждебностью, как и раньше. Но как ни странно в вагоне было тепло из-за того что народу набилось очень много. Судя по всему денег на второй и первый класс у многих не было, поскольку среди голи и босоты с нами буквально рядом ехали вполне приличные люди, люди мирного времени — профессора, инженеры, торговые работники. Мы выделялись из этого полотна «мира» «И рылом и формой», — как говаривал Франда, которого я кстати так и не нашёл, ни в лазарете, ни в остатках легиона. И вот поезд останавливается на тихой станции и по вагону прокатывается: — Станция Звебровка! Станция Звебровка! Молчавший всю дорогу Йоким, который даже чай с сухарями отказывался пить, вдруг ожил и, вскочив, стал пытаться пробраться к выходу вслед за толпой. Я резонно остановил его левой рукой. — Ну, куда побежал?! Про меня забыл? — поинтересовался я, понимая, что Йоки явно хочет поскорее покинуть брюхо вагона и полной грудью вдохнув, обнять, почувствовать родину. — Прости, — тихо проговорил он, будто вспомнив о своей слепоте. — Ничего страшного, — непринуждённо ответил я, беря его под руку и аккуратно выводя из вагона. Он весь раскраснелся и выглядел почти счастливым, наверное вернись мы на мою родину, я бы выглядел точно так же, эх а было бы наверное здорово. Я бы пошёл работать в библиотеку, а мать бы дала Йокиму работу по дому… увы этим мысли не имели смысла. Звебровка встречала нас прохладно, тесный продолговатый перрон был забит людьми, через которых мы едва протолкнулись к зданию вокзала. — Часы видите на башне, пан Чеслав? — задыхаясь от знакомых запахов и родного воздуха, спросил Йоким. Я поднял голову. Да, здание вокзала венчало именно такое строение, сделанное явно под старину, хотя может оно тут испокон веков и стояло. — Да! — заразившись радостью Йокима, ответил я и добавил: — Красиво тут! — Ага! — с гордостью заметил Йоки, вдруг внезапно отвернувшись, пряча голову в воротник, он замолк. Я сразу всё понял и тихо похлопал его по плечу. Он всхлипнул и прижался к моему плечу, повязка на его глазах намокла. И про это мне врач тоже говорил. Как это не жестоко и не иронично, осколки повредили глазное яблоко, но слёзные железы остались, поэтому плакать Йоки ещё мог, а вот видеть… он плакал от счастья и от горя, он в отличии от меня вернулся, только вот видеть родину больше не мог, что тоже было крайне иронично и жестоко. — Ну пошли! Рассказывай куда идти! — встряхнув его, весело сказал я, пытаясь изобразить спокойствие, — У вас в Звебровке небось и пиво вкусное и девушки красивые! — Ага… — прохрипел Йоким и, обхватив мою руку, прошептал: — Спасибо пан Чеслав! Честно! Я счастлив, счастлив, что вернулся с вами! — А с кем ещё? — осклабился я, грешно радуясь, что он сейчас не может посмотреть в мои чёртовы мокрые глаза. Всё-таки, что не способна уничтожить армия, это чувства и эмоции, ожесточить, осушить может, но не уничтожить. — И вправду! — рассмеялся он, высунув голову из воротника. Всё-таки улыбка у него ещё была мальчишеская, хотя над верхней губой уже колосился пушок. Я провёл его мимо вокзала, мы вышли на главный проспект. Город был провинциально прекрасен. От вокзала улицы расходились вилкой. — Куда идти? Может адрес скажешь, а я спрошу? — заботливо поинтересовался я, поправляя лямку вещь-мешка. Мимо проходящие люди пялились на нас с нескрываемым удивлением, стоявший на углу полицай же, боялся подойти. — Не надо! Я сам доведу! — гордо заявил Йоким, смущённо добавляя: — Мне повязку поменять надо, а то примёрзнет… — А ведь и правда! — спохватился я и тут же повёл Йокима в сторону здания типичной провинциальной забегаловки, кои тысячами стоят у вокзалов в ожидании голодных пассажиров, которых не насытило гастрономическое разнообразие вагона-ресторана. — Не надо! Меня могут узнать… — шелестел Йоки, поняв куда мы идём. — Не страшно! Я с тобой, так что пускай узнают все: и прокуроры, и девки, за которыми ты по молодости бегал! — спокойно с смешком сказал я. Меня это нежелание быть узнанным насторожило, но повязку менять надо было, да и сухари с консервами у нас кончились, а есть хотелось, в первую очередь Йокиму. Зайдя внутрь, мы почувствовали на себе сразу с пол сотни взглядом. Йоки испуганно застыл на пороге, я же погладив щетину об рукав культи, уверенно направился к столику, утянув за собой и товарища. Мы уселись за свободным столиком, я снял с себя кепи и с Йоки тоже. Посетители как ни странно продолжили есть, кидая в нашу сторону неодобрительные взгляды. «Верлинская форма не красит лузитанца!» — так говорил Пепик, которого я кстати тоже не нашёл, а ведь в плену мы были матёрой троицей вшеборцев, остался лишь я и Йоки, который в Констанце мастерки истреблял бельевых паразитов. Когда я начал непринуждённо, будто делаю это каждый день, что было правдой, снимать с лица Йоки повязку к столу подошла официантка. Я не обращая на неё внимания, доделал дело — вытер слёзы и наложил новую повязку и только после этого обернулся и галантно улыбнулся. — Что будете заказывать? — испуганно спросила она, на ломанном верлинском, прижимая к груди поднос. Она была типичной лузитанской красавицей, а Йоки не мог её видеть, от этого мне стало мерзко от своей улыбки. Я незамедлительно ответил на чистом лузитанском: — Пани, пива две кружки и супа с кнедлями! Сказать, что она удивилась ничего не сказать, эх вот в чём минус гражданских — в военной форме они не разбираются. Наши серо-голубые шинели конечно были верлинскими, но вот кокарды то на кепи были лузитанского легиона. В общем все в забегаловке выдохнули. Мы были не верлинцы и это как ни странно всех обрадовало. — Пан Чеслав, спасибо! — прошептал Йоки, ещё больше краснея под внимательными взглядами посетителей. — Не за что! — ответил я, встав, успокоительно погладил Йокима по руке и направился к музыкантам, стоявшим на сцене из бочек и наигрывавшим старую крестьянскую песню. Меня это напрягало, только отделавшись от поездовой качки, хотелось чего-то лёгкого. — Добры паны, а не сыграете ли, для двух ветеранов «Пражески вечера»? — поинтересовался я, приветливо улыбаясь, хотя со стороны я наверное выглядел жутко, бледный, небритый, да ещё и без руки. — А откуда ветераны? — поинтересовался скрипач, который явно был здешний «концертмейстером-заводилой». — С Гопландии из-под Констанцы, — спокойно ответил я, расстёгивая шинель, обнажая зелёный китель лузитанского легиона, на котором сияла медаль. — Железный легион! — пронеслось по заведению, нет это были не обещанные нам лавры, эти слова произносили без какой-либо аннотации, просто удивлённо и скорее пренебрежительно. Кое-где правда послышалось тихо: — Верлинские подстилки! Предатели! — но мне на эти оскорбления было плевать, я незаметно протянул концертмейстеру пару хаусмарок. — Ну тогда почему бы не сыграть! — пожал плечами скрипач и повернувшись к своим товарищам начал. Я улыбнулся и вернулся за столик, за которым сидел Йоким и как обычно вертел головой. — Ну что же пан Йоким, вот к твоему возвращению и фанфары! — рассмеялся я, помогая ему расстегнуть шинель. Не успел я закончить эту нехитрое действо, как вдруг у столика возник толстый мужчина, явно являвшийся хозяином заведения, наклонившись к нам, он шёпотом сказал: — Простите, паны, вы не могли бы покинуть зал? — С какой стати? — вскочил Йоки, я быстро усадил его на место и посмотрел в глаза хозяина и как будто увидел в них отца. Да, знакомый взгляд, так смотрят на скотину и паршивую собаку, так на меня смотрел отец, когда я вернулся с фронта в форме лузитанского легиона. — Вы портите аппетит другим посетителям! — пояснил хозяин, вытирая руки о полотенце, я отлично видел, что в кармане брюк у него оттопыривается кастет, а из-за кухонной двери за нами явно следило ещё пара крепких ребят, да и остальные посетители смотрели на нас враждебно. — И что? — дерзко спросил я, опять пытаясь стукнуть правой рукой по столу, не получилось, опять простой хлесток рукавом. Я разъярился, всё только начало получаться, выглядеть по человечески. Это было по-идиотски с моей стороны. Иуде Иудово, так говорил не Франда и не Пепик, так говорили глаза всех находящихся в забегаловке, сытые рожи мирного времени, оккупированные, сломленные, но живые и здоровые. — А то! — повысил голос хозяин, схватив меня за пустой рукав, — Лузитанцы не терпят когда и портят аппетит! Это было правдой и именно эти слова охладили мой пыл, завязывать драку я не собирался. Надев кепи, я накинул шинель и уже было хотел помочь Йоки, но он вскочил и, ухватившись за край стола, сказал: — Мы тоже лузитанцы! Я вообще местный! Я Йоким Свобода, вернулся домой чёрт подери! Повисло молчание, хозяин пригляделся к Йокиму, пытаясь узнать его, это явно было не просто, в лазарете Йоки похудел, оброс волосами, лицо его стало мученически мужественным, украшенным шрамами. Наконец кто-то из посетителей вскрикнув вскочил и бросился обнимать Йокима. — Вернулся шельмец! Вернулся! — Иржи? — спросил Йоки радостно с надеждой. Я же, посмотрев прямо в глаза хозяину, прорычал: — Я его командир! Ну так что мы всё ещё портим аппетит честным панам-Звербовчанам? — Нет, что вы! — проблеял он и скрылся на кухне. Я, успокоившись, сел. К столу стали подходить люди, явно знавшие старого Йокима, нового они тоже признали и стали куда более гостеприимными. Я был рад видеть как он со всеми бесконечно здоровается и пытается что-то рассказать. Музыканты играли мою любимую песню, а на душе у меня скреблись кошки. Он никого не видел и всё равно был счастлив, что мне мешало тоже? Комок вставал в горле, каждый раз когда я вспоминал тот момент с гранатой. Он готов был умереть даже при том что его тут явно ждали, или тут была какая-то зацепка? Официантка принесла еды, Йоки всё ещё разговаривал со всеми знакомыми, как вдруг я поймал среди банальных фраз, страшную: — А помнишь, как весело было после отбоя байки травить? Особенно когда пани-воспитательница засыпала? Меня пробила дрожь, всё стало понятно и просто. Это можно было предположить сразу, как только я увидел его глупое мальчишечье лицо и собачьи преданные глаза. Эта дурацкая покорность, эта дисциплина и эта верность. Где-то читал что лучшие военные выходят из детдомовцев, ведь им нечего терять и они благодарны стране за своё детство, проведённое не на улице с попрошайками а в приюте. Кстати Франц Иосиф, бог-император Верлины целые полки из таких формировал, набирал в военные училища, воспитав за пять лет идеальных «янычар». Вот и Йоки похоже, после того как вышел из приюта, попал под горячую руку верлинской пропаганды, как сейчас помню листовку нашу, легионовскую, над которой мы ещё с живыми Франдой и Пепиком ржали, где обещались золотые горы и красивые женщины. А в итоге Йоки получил Констанцкий котёл и осколки в глаза. Я осушил кружку пива залпом и попросил ещё. Йоки неумело ел, пытаясь точно попасть ложкой себе в рот, я же с сожалением смотрел на него, покалеченного войной в окружении молодых здоровых парней. Почему Бог так распорядился? Тысячи таких же как они лежали далеко от родины по всей Словландии Намодокии и Гопландии, а он сидел здесь и чёрт знает, что хуже, жить в темноте или просто сдохнуть за чужого бога и императора. От этих мыслей меня отвлёк Йоки, он с увлечением рассказывал друзьям обо мне, какой я храбрый и хороший командир, вот тут уж мне захотелось провалится сквозь землю. Молодые парни смотрели на меня с неприкрытым уважением, хоть и скрытым отвращением. Йоки они явно были готовы принять каким угодно, а вот незнакомого меня. Эту мысль я тоже не успел закончить. Йоки встал и, подняв кружку, сказал: — Я хочу поднять этот тост, не за своё возвращение, а за моего отца-командира прапорщика Чеслава Горжека, который не раз спас мне жизнь! И не бросил, не оставил в беде! Довёз меня до родины в целости и сохранности! Все остальные тоже подняли кружки, тут уж с лиц сошла всякая враждебность, сплошное лузитанское гостеприимство. Тут же друзья Йокима собрали денег и устроили пир. Кто-то сбегал за остальными и вот в забегаловке уже целое поколение детдомовцев, которые вопреки войне, вопреки оккупации нашли своё место и имели за душой, хоть что-то, чтобы встретить друга. И вот теперь я понял, что всё будет хорошо. Что всё будет даже лучше. Плевать на инвалидность, пока рядом есть добрые люди надо бороться за жизнь, за человеческую жизнь, да мы потеряли многое, но кто сказал что не сможем приобрести ещё большее. Когда мы уже вечером сытые и слегка пьяные оказались в номере гостиницы, которую в складчину оплатили друзья Йокима, я аккуратно поменял ему повязку и тихо спросил: — Йоки-Йоки, и почему ты мне сразу не рассказал обо всём? Он, как обычно вздрогнул от неожиданности и тихо ответил: — На фронте просто не хотел никому рассказывать, у всех ведь дома семьи, а у меня так… потом же… я просто… просто боялся, что вы пан Чеслав, не захотите возвращаться со мной туда, где нельзя осесть окончательно! — голос его дрожал, я даже понимал корни его страхов. Сам помню своё предвзятое отношение к многим людям по разным признакам, но война стёрла их, а уж тем более лазарет, где мы с Йоки сроднились окончательно. — Глупый ты, я бы поехал с тобой куда угодно, лишь бы ты хотел быть там, мне то идти некуда! — проговорил я и, потрепав его по плечу, добавил: — Тем более осесть мы можем и здесь! Вот увидишь! Завтра пойдём искать постоянную квартиру, зайдём в администрацию, договоримся о пенсии. Я найду работу, думаю библиотекарем меня возьмут, а там и тебе что-нибудь подыщем! Не вешай нос, мы живы и это главное! Его лицо засияло, он поднялся с кровати и обнял меня и только тут я заметил, что он чуть-чуть выше меня, да и его тонкие плечи раскинулись как ветви молодого дерева. Я почувствовал как у меня защипало в глазах, опять. Он же плакать не собирался, а лишь тихо шептал слова благодарности. — Ну-ну, отставной сержант! Отставить фамильярности, это потом! — наконец проговорил я, Йоки тут же отошёл от меня, но руку не отпустил. Я улыбнулся и задумчиво проговорил: — Я твои глаза, ты мои руки, Как бы нам не умереть со скуки, Ты детдомовец, я раб науки. Утихли войны страшные звуки, В командовании, честно, одни суки! Не взяло нас государство на поруки. Про это будут помнить наши внуки. Главное в жизни не опускать руки! Йоки от восхищения захлопал в ладоши и с интересом спросил: — Так вы стихи пишите, пан Чеслав? — Это так, экспромт, — улыбнулся я, аккуратно усаживая его на кровать. Он, раскрыв рот от удивления, пытался переварить эту информацию, я у него явно с поэзией не сочитался от слова совсем. Наконец он проговорил: — Это здорово! Просто замечательные стихи! — Да ничего особенного, рифма одна, ритм сбит, — скромно отмахнулся я. Но Йоким настаивал: — А мне нравится! — Ну раз так… — пожал плечами я и задумчиво проговорил: — Война научила меня вере в Бога и поэзии, забавно…