Живожор-ухажёр: Неслучившееся

- Мальчишки. Они невыносимы. - Рокэ закатывает глаза, берясь за кубок. - Что сегодня устроили? Бой попросту прекратился из-за того, что Моровей и Живожор подрались из-за какого-то особо вкусного врага и начали жрать его на глазах у остальных! Противники были в таком ступоре, что попросту отступили, задавив в панике четвертую часть своих! - Тем самым напрочь спутав твой гениальный манёвр? - Робер улыбается, слушая его. Всё это он наблюдал лично, особенно то, как отделение Придда, воспользовавшись неразберихой, внезапно ударило отступавших, увеличив потери. - Скорее, слишком быстро его разыграв. Ещё бы немного, и потерь было бы вдвое больше. Робер смеётся, качая головой. Алва, шикарный, его великолепный Алва, дуется, как ребёнок из-за того, что ему не дали проявить свой гений в полной мере - просто потому, что в нём не было необходимости. Ли косится на них, размышляя, кто издевается больше, пытаясь напоить Хайнриха вином. Беднягу предупреждали о том, что ему предстоит увидеть, но знать и видеть - разное. Да и Живожор с Моровеем при свете дня, в полной боевой форме выглядят куда внушительнее себя что в ночи, что в людском облике. Потребовался ещё час и пара бутылок Крови, чтобы от варита отступила бледность и прошла нервная икота. Лионель, заметив переглядки Эпинэ и Алвы, а также то, что Хайнриху стало лучше, откланялся, уводя его за собой. Рокэ, задумчиво прищурившись обнявшейся для устойчивого перемещения парочки вслед, про себя отметил, что нужно будет предупредить слуг и Арно, чтобы не беспокоили старшего утром. А лучше Певчего. Тот сам всё устроит. И, если застанет эту пару за утехами, не помешает без нужды и шокирован излишне не будет. Кончики затянутых в серебристые зачарованные перчатки пальцев скользят сначала по ободу кубка, мягко его отстраняя, затем и по чужой кисти, поглаживая. Рокэ вскидывает бровь, оглядывая Эпинэ, и усмехается, видя алые точки на месте зрачков. Проголодался. "Гнев Абвениев" могут долго обходится без пищи, что людской, что людьми, но Робер исключителен и в этом. Ему не обязательно убивать, чтобы утолить голод и усилить себя, но наследие Астрапа как никакое иное требует от него контроля и выдержки. От них обоих. Алва видит, как на глазах выцветают пряди, наполняя волосы сединой, как и глаза - алым. Робер, наклонившись, целует его прямо в выгнутую бровь, улыбаясь. Отстранившись едва, метит губами в скулу, убирая смоляные кудри с виска, перед тем, как спустится ниже, к шее и камзолу. Сколько Эпинэ себя помнил, ему хотелось быть как можно ближе к Алве, быть заодно, быть сообща, касаться его. Это не изменилось, когда они стали противниками. Не изменилось и сейчас, правда, ныне Робер знает природу своего влечения: Фаворы тактильны до мании, такова уж их суть. Рокэ смеётся, позволяя расстегнуть пуговицы, обнажая себя. Легко проворачивает унизанную перстнями кисть в неопределенном, но красивом жесте. - Ваше внимание, герцог Эпинэ, меня балует. К моей персоне даже слуги не настолько щепетильны в уходе. Робер ловит кисть в свои ладони, гладит, поднося ближе. Взгляд поднимает, чужой встречая, на долгий миг прикасаясь губами к чужому запястью. Кожа после него целую секунду выглядит бледной до серости, но это быстро проходит. - Не беспокойтесь, Рокэ, Вам ещё удастся проявить инициативу и самостоятельность. - поддерживая игру, напоминает Робер, укладывая ладони на чужую грудь поверх рубашки, чтобы, поведя вверх и стороны, снять камзол. Алва выдыхает, остро и быстро полыхнув скулами - выпитая "Кровь" даёт о себе знать. Робер, раздевая его, в который раз думает, что это сродни медитации, вроде той, что его и остальных пытался научить Колиньяр. Изначально казавшаяся провальной затея по контролю сущностей, оказалась не так уж и плоха, тот же Придд легко её освоил, только Окделл до сих пор засыпал через раз. Но хотя бы не бузил. Рокэ Робера завораживает в любом виде и состоянии. Право, Эпинэ не способен сам себе ответить, в чём причина этого любования им: кровная ли склонность, необычайная, даже легендарная, личность самого Алвы или же его нечеловеческая красота? Может быть, и всё вместе, и потому он влюблен в него так сильно, на грани обожествления? Он раздевает герцога неспеша, наслаждаясь каждым мгновением и прикосновением, перемежая обнажение с поцелуями, пока Рокэ не остаётся полностью нагим. Сидящий в его ногах Робер целует напоследок колено, мягко, через себя, мягко и медленно вставая, отступая к сундуку. Вытаскивает из недр золотую резную баночку с мазью, оставляя её прямо под рукой Рокэ, под очередное закатывание глаз, сам устраиваясь на кровати, быстро раздеваясь - он не Алва, любоваться нечем, хотя тело имеет неплохое, особенно после оборота. Рокэ выдыхает, горбится, точно кот, уперев пятку одной ноги в сидение кресла, отводя другую в сторону, раскрываясь. Пальцы без украшений кажутся особо тонкими, даже хрупкими, но Робер как никто знает, насколько те цепки. Алва предпочитает мазь, не масло - с последним забот больше, хотя достать проще. Но это же Алва! Кто, как не он, достоин самого лучшего? Его дыхание становится легче и глубже. Рокэ медленно, мучая себя и его, собирает полупрозрачную мазь на подушечки пальцев, растирая по коже. Сначала по ладони, пару раз сомкнув ту, затем - по члену, стягивая вниз складку крайней плоти, обнажая головку, упругую, даже на вид мягкую, сочно-темную и влажную от предсемени целиком. Робер дышать забывает, сам себя стискивая, до боли, до развеивания алой дымки возбуждения перед глазами. - Медленнее, - себя не слыша, строго произносит он. Рокэ сверкает сапфирами глаз из-под челки, но кивает, мельком облизывая губы кончиком языка. По косой мышце шеи, к безволосой груди стекает капелька пота, но замирает, скованная в ямке ключиц лирой костей. Робер сглатывает. Он не знает, как другим удаётся справится с голодом, но сейчас он хочет Рокэ себе целиком. Его вкус, его звук, голос, его прикосновения... Роберу хочется попробовать его, вылизать всего, присвоить и поглотить. В этой жажде слишком много от исконного, унаследованного им с кровью, так и от самого Робера, излишне долго копившего в себе восхищение Вороном. Однако, пока приходится довольствоваться видом пальцев, кружащих, чуть надавливающих, проникая на одну фалангу внутрь. Или тискающих, колко и сильно, крохотную ягоду вставшего соска. У Робера внутри жарко от огня, что ползет по его венам раскаленной ртутью, магии, готовой сорваться с кожи алыми молниями и золотым огнём. Робер раз за разом прикусывает легонько губу, отдавая следующую, отрывистую, лаящую команду, распаляя чужую кожу взглядом. Это не приказ - Рокэ не потерпел бы этого. Не просьба. Это его же собственное желание, воплощенное в другом. Рокэ хочет его насытить. Так сильно, как и утолить собственный голод плоти. Другой плотью. Перчатки плотно облепляют кисти жидким металлом, тонким настолько, что Робер чувствует сквозь них дуновение воздуха. Сущность Фавора жаждет снять их, рискнуть, но сейчас это возможно разве что вместе с кожей. Вреда причинит не так много, как человеку, боли тоже, но градус возбуждения точно снизит. И пусть это не позволяет проявить его природу полностью, но и досуха высосать не позволит. Да уж... Выбрал себе Алва наследничка под стать! Гений, кто спорит, но характер... Даже странно, что его до сих пор не убили. Хотя, наверное, только такой, как он, только и мог заставить таких, как они, выполнять его приказы даже без крови. - Довольно. Пора. Робер наконец-то обнимает его напрямую, а не только показывает, как и где касаться себя, распаляя всё сильнее. Ведёт ладонями по бокам, стискивая бёдра, прижимая к себе, перенося на кровать. Рокэ - оголенный нерв, ветер, скрытый в человеческой коже, море взгляда топит, тяжестью скал к себе прижимает, нетерпеливо, голодно, молящим голосом сжигает его до кости, как огонь. Алые губы касаются кожи, выпивая с неё вкус и цвет. Робер жмурится, чтобы не видеть на ней красных бликов от собственных глаз, и под веками полыхает пламя, имя которому - Рокэ. Пульсирует и бьётся, вторя бешено стучащему сердцу, и Эпинэ кладёт ладонь на его грудь, чувствуя его биение сквозь плоть. Сердце твоё - в руке моей. Чем чаще Робер его касается, тем больше сил чувствует в себе. И чем больше цвета, вкуса и жизни он забирает у Рокэ, тем сильнее становится сам, согреваясь в этом живом солнце. Робер осторожен, насколько это возможно, смотрит пристально, как выцветают, становясь снежно-белыми, темные пряди, как сапфиры глаз сменяются на параибы, а затем и на аквамарины, но Рокэ всё ещё дышит, чувствует всё безмерно остро, сам подаётся бёдрами, и Робер даже не знает, кто из них кого пытается вылюбить досуха. Пламя вылизывает его кости изнутри, проходясь иголочками молний по нервам. Робер стонет, чувствуя горлом, как стон обращается рыком, и посылает своё тело назад, выпуская Рокэ. Тот падает на кровать бледно-блеклым, с полностью седой головой, бескровными губами и слепыми молочными бельмами глаз. Но так продолжается лишь миг, после чего его грудь поднимается в глубоком вдохе, и глаза загораются изнутри, возвращая телу и волосам цвет, сменяя оттенки в четырёхчастной круговерти, пока не возвращаются к урожденной, наиболее подходящей ему и исконной, индиговой сини. Рокэ машет стремительно темнеющей головой, откидывает подхваченным у наследника жестом ладонью волосы назад, прищуриваясь. На спинке кровати, вцепившись в неё когтями задних лап, в совершенно птичьей манере, сидит Фавор, виновато на него смотря и грустно курлыча-мяукая. Без всякого смущения подобравшись к нему ближе, Рокэ гладит алые перья, постепенно сменяющиеся огненным мехом, нежит в ладонях лобастую кошачью голову с четырьмя красными глазами. Фыркает, чмокая в тёмную заплатку носа. - Ро, ты опять себя голодом моришь. Ладно я, а попадись кто другой? - шершавый язык котосокола ведёт по его запястью, пока Робер смотрит в молящей, совершенно собачьей манере, обнимая его крыльями. Он до сих пор привыкает к себе и тому, кем является, но... Раз даже Рокэ его принял, значит, и Робер сможет. Он не может его подвести. Рано или поздно, он обязательно себя примет.

***

- Ну, что там? Ричард моргает, чувствуя подступающую всё ближе, всё выше тошноту. - Меня сейчас стошнит. Скорее всего. - честно предупреждает он, на что Колиньяр вскидывает бровь, оглядывая Окделла, и усмехается, видя золотые точки на месте зрачков, и молча подсовывает ему плевательницу, взятую на всякий случай. Значит, сработало гадание. - Я, конечно, подозревал, что будущее у нас не очень, но чтобы от него тошнило даже Живожора... Ричард смотрит на него, пытаясь равномерно дышать. Такого он увидеть точно не хотел, и единственное, что его радует, так это то, что это лишь один из вариантов будущего. И то - не самый вероятный. Но всё равно, полученные, общие сведения... интересны. Очень. И точно полезны. - В книге сказано, что потомки Лита редко используют возможность заглянуть в будущее из-за того, что всё ими сказанное после способно "укорениться" в настоящем, влияя на исход, сокращая вероятности, да и, судя по твоей реакции... - Эстебан дернул уголком губ, передавая ему кубок с водой. - Постарайся выбирать слова, хорошо? Ричард кивнул, принимая к сведению, залпом орошая волны. Подумал, почесал затылок, после чего признал: - Знаешь, единственное, что я могу сказать точно, так это то, что я теперь не особо против того, что монсеньор увивается за моей матушкой. Уж лучше так, а то иначе, чую, участь его ждёт куда хуже... - В каком смысле? Ричард, с удовольствием выдержав паузу, выдал: - В смысле, заебут.