Принятие

      — Дим, я в курсе, что это чистый эгоизм, но я все. Не могу так больше. У меня сил нихрена не осталось. Ты знаешь, что для меня значат наши… как это назвать то? Отношения? — мужчина хмыкает невесело, слегка глаза закатывая, и уже даже не задумываясь о чувствах своего собеседника. — Но это край. Тебе выбирать придется. И я знаю, в чью пользу будет выбор, поэтому предлагаю так: ты можешь даже не пытаться сказать мне как-то мягко, чтобы не обидеть, просто сойдемся на том, что мы… расходимся. Представим, что характерами не сошлись, да? Тем более представить нетрудно, я тебя бешу частенько, как и ты меня. — улыбается совершенно криво, улыбка на оскал больше похожа, который вот-вот перерастет во что-то болезненно-сумасшедшее.       На ответ времени не дает, только слушает тишину всего пару секунд, а потом кивает быстро, и зачем-то руку тянет, словно соглашение скрепить хочет.       — Молчание — знак согласия? Тогда… договорились. Руку жать не будешь? Правильно. Тогда пока. — и машет этой же рукой в нервном жесте на прощание. Он всегда много и отрывисто говорит, когда нервничает. Нервничает так, как будто совершает самую огромную ошибку в жизни. По его ощущениям так и есть, но на деле, наверняка, он очень надеется, умоляет просто того, в кого не очень-то и верит, все совершенно по-другому. Он правильно поступает. Он не хочет лишать прекрасную женщину мужа, а двух маленьких детей — спокойного и счастливого детства. И его собственные чувства и его любовь, а это именно она, а не просто громкое и напыщенное слово, — не слишком уж высокая цена.       Сережа думает, что закончил все именно этим разговором. Но на деле заканчивается только то самое, возвышенное и теплое, дающее смысл и помогающее почувствовать какую-то моральную наполненность изнутри. Заканчивается — это, конечно, громко сказано. Оба так думают после монолога брюнета, оба мучаются и снова прячут друг от друга ту самую нежность и подростковую влюбленность, на которой они раньше держались. Как будто вернулись на несколько лет назад.       Впрочем то, что творится сейчас — куда хуже. Сейчас их светлое превратилось в темное, возвышенное — в низменное, чистое — в грязное. Теперь между ними только секс, потому что физическое влечение никуда не делось, его скрыть невозможно, ему они противостоять не могут никак. На деле оба видят в нем хоть какие-то крупицы былых отношений, хоть какую-то близость, хоть что-то… что их все еще объединяет.       Нежность между ними осталась только на сцене. На съемках. В проектах. Там, где они могут прикинуться, что всего лишь играют, что роли какие-то на себя примеряют, что все вот эти мягкие взгляды и с трудом сдерживаемая тактильность — это шоу.       После мартовского концерта в очередном небольшом городке Позов взбешен.       Сережа нагло сидел у него на коленях, вполне довольно болтал ногами, не давал и слова вставить и очень провокационно ерзал бедрами тогда, когда это было совершенно не нужно. Он распалял, отточенным заигрывающим движением проходился по затылку кончиками пальцев, притирался, почти нос к носу, и своим этим требовательным тоном вытягивал надменное «поцелуй меня». У Димы под конец импровизации никаких сил не осталось. И, если бы все было как раньше, он бы только с явными смешинками в глазах поймал партнера за запястье где-нибудь в темном коридоре, и правда поцеловал бы. Глубоко, тягуче и многообещающе. Заставил бы того томиться в ожидании, пока они едут в его квартиру, а уже там рассказал и показал бы, о чем конкретно думал, когда Матвиенко так откровенно выводил его на концерте.       Но сейчас все по-другому. Сейчас Позов зол невероятно. Потому что не может позволить дать выход тому теплому, что бушует внутри, может выпустить только противоположные чувства. Кидает на Сережу мимолетный, угрожающий взгляд, и уходит в сторону туалетов. А тот, словно заядлый мазохист, понимает все прекрасно и все равно идет следом.       Они запираются в кабинке. Единственная лампочка еле освещает дальние углы, с деревянных перегородок сползла уже вся краска и тут, вообще-то, пованивает. Но, впрочем, кому не похуй?       Обстановка тут такая же, какие и отношения между ними сейчас. Совпадает идеально.       Дима впечатывает брюнета грудью в перегородку, быстро перемещает руку выше, удерживая уже за горло и теперь притискивая к облупленному дереву еще ближе, щекой. Сережа рычит недовольно, но терпит, потому что ему надо, очень сильно надо хоть так почувствовать близость бывшего партнера. Потому что он все еще до болезненности любит, потому что ждет даже такого грубого секса каждый раз.       Позов спускает с Матвиенко штаны до середины бедра. Не раздевает даже, потому что не время и не место. Вытягивает из кармана презерватив со смазкой внутри, чтобы обеспечить хоть какой-то маломальский комфорт. Однако, брюнет только протестующе дергается, когда замечает краем глаза квадратную упаковку.       — Не надо. Я подготовился перед концертом. Растянут и смазан. Не надевай. — Сережа снова говорит отрывисто. Волнуется, стесняется, но прячет это все под маской торопливости. На самом деле терпеть не может, когда Позов презерватив надевает. У них и так слишком мало осталось.       Дима не возражает. На самом деле, облегченно выдыхает внутри. Входит прямо так, еле сдерживает блаженный стон, утыкаясь носом в плечо перед собой. Оттягивает ворот чужой футболки, впивается зубами в загривок, и принимается толкаться внутрь. Быстро, порывисто, глубоко и несдержанно.       Сережа тихо скулит, хватает воздух широко открытым ртом и очень старается опустить хоть одну руку вниз, к собственному члену, чтобы урвать немного удовольствия и себе. Однако Позов, то ли по старой привычке, то ли черт знает почему, не позволяет брюнету себя трогать. Звонко шлепает по запястью, а потом обхватывает сам, принимаясь двигать рукой в такт своим движениям сзади. Оба кончают быстро, мучительно, один с силой прикусывает собственную губу, а другой — смуглую кожу в районе основания шеи. Обоим до боли хочется услышать что-то важное и нужное, хочется затянуть другого в поцелуй, хочется хотя бы постоять минуту вот так, совсем близко, слыша сбивчивое дыхание другого. Но Дима отстраняется быстро, и на негнущихся ногах из кабинки выходит, оставляя Сережу разбираться с остальным самостоятельно.       Перед вторым съемочным пулом апрельских историй Дима из себя выходит абсолютно.       В первом пуле им пришлось играть парочку, Позову пришлось выдерживать все эти влюбленные, умоляющие взгляды, шутливые признания, надежду в темно-карих глазах. Мужчине казалось, что его бывшему партнеру слишком легко дается эта игра, слишком естественно. Будто ничего не изменилось и вот это все — реальность, а не вынужденное актерство на камеру. Когда их отпустили переодеться и дали около пятнадцати минут передышки, Дима первым рванул в коридор. У него буквально зубы скрипели, он был зол, несчастен и измотан ужасно. Чувства, казалось, успокоились уже, поутихли, но, все-таки, так только казалось.       На самом деле мужчина частенько вот так вот мучался, опираясь боком на какую-то грязную или не очень стену, и старался просто унять непонятный обреченный скулеж. Еще пару недель назад он успокаивал себя тем, что они, скорее всего, потрахаются вечером. Запасутся прикосновениями, вкусом и запахом друг друга, возьмут необходимый минимум для того, чтобы дожить до следующего раза. Теперь думать о скором перепихе было больно. Потому что их секс… Позов даже не хотел думать об этом сейчас. Ему нужны были прикосновения другого рода. Нужны были объятия, простые касания, тепло чужой ладони в собственной, прикосновения тёплых губ к макушке и еще много-много всего, что было у них раньше, бешено тактильных и слишком зависимых друг от друга. Поэтому Дима и был намерен получить все это от второго пула. Матвиенко не сможет отказаться, у него просто не получится, если все это будет подкреплено историей.       Позову везёт. Содержание истории прекрасно вписывается в его план. Поэтому буквально в самом начале Дима уверенно усаживается рядом и притягивает брюнета к себе за шею привычным в прошлом жесте. На удивление, даже противостояния никакого не чувствует. Матвиенко обмякает будто, сдаётся, но ближе не тянется. Не хочет, думает, что это — слишком откровенно? Впрочем, у Димы ответа нет, а прекратить все это уже не представляется возможным. Мужчина ползет ладонью выше, кончиками пальцев ухо цепляет, слегка пробегается по бритым вискам и доходит до мягких, темных прядей, стянутых в извечный хвостик. Позов знает, какие эти волосы на ощупь. Не раз пропускал свободно сползающие на уши пряди сквозь пальцы, массировал кожу головы, хвостики завязывал под недовольное бурчание откуда-то снизу. Он любил все это, как и любил Сережу, и сейчас с огромным трудом оторвал кончики пальцев от знакомой мягкости, спуская руку обратно на плечо Матвиенко.       Так продолжилось и дальше. Сережа, кажется, был совершенно не против поползновений в его сторону, более того, ластился сам, подходил поближе, инициативу проявлял, смотрел совсем, как раньше, разве что какое-то отчаяние проскакивало каждый раз, напоминая обо всем произошедшем. И Дима еле выдерживал это все. Еле находил в себе силы, чтобы сохранить лицо, чтобы не забыть, что они сейчас — и не они вовсе, а совершенно другие люди, которые вот так вот взаимодействуют между собой. И это совсем не Матвиенко его в макушку целует мимолетно, совсем не он за руку держит, не отпуская даже тогда, когда уже можно.       Пул дается тяжело. Обоим хочется больше и ближе, но совсем не простого траха, нет. Хочется глаза в глаза, ладонь в ладонь, срастись в единое целое, забывая, что они — два отдельных человека, которых, вообще-то, и не объединяет уже почти ничего.       Третий пул проводят по разные стороны сцены. Оба боятся того, во что может вылиться наращивание взаимного напряжения.       И вот, заветное «на сегодня все», смена сценических вещей на собственные, и короткие прощания. Диме, вообще-то, домой надо. К семье. К жене, любимой все еще наверное. К детям, любимым совершенно точно. Но мужчина упрямо ждет в гримерке, старательно делает вид, что воды еще недостаточно выпил, в телефоне копается.       Матвиенко ушел уже двадцать минут назад, напоследок бросив вопросительный взгляд, который остался без ответа. Позов очень надеялся, что тот обиделся, спешил, просто уехал, не дождавшись его, да все, что угодно. Надеялся и до одури боялся этого всего.       Поэтому, когда по истечении получаса мужчина заказывает себе такси, он практически обещает самому себе, что на парковку даже не сунется. Даже не поинтересуется, ждет ли его знакомый автомобиль там, на знакомом месте.       И, конечно, обещание нарушает. Отменяет заказ, конечно. Конечно, торопливо идет в нужную сторону, усаживаясь на переднее сидение и перехватывая хмурый взгляд.       — Мог бы и не торопиться так. У нас же целая ночь впереди. — холодный тон, пронизанный обидой и сарказмом. Совсем не то, что Диме хотелось бы услышать. Впрочем, если бы он услышал что-то противоположное, прямо тут разрыдался бы, как слюнявая девчонка, так что счел вариант с холодным тоном вполне приемлемым.       — У нас впереди сорок минут дороги до моего дома, если ты не против подвезти сегодня. Ждал же зачем-то. — такой же холод в ответ, но бьющий гораздо больнее. Димин холод — спокойный и скованный, бьющий куда-то в самый центр. И Сережа, который всегда был гораздо более эмоциональным, не сдерживает промелькнувшей злости и боли. Лицо искажается, внутренние уголки бровей сходятся гораздо ближе, чем обычно, а левый краешек губ нервно дергается. Впрочем, это всего лишь секундный порыв, после которого Матвиенко выезжает с парковки, не давая и шанса его пленнику куда-то деться.       Брюнет прекрасно понимает, что начал это все сам. Точнее, закончил. Он просто поставил точку в том, что, кроме того, что дарило ему самые сильные чувства в его жизни, еще и разъедало его изнутри. Но, как обычно, проебался. Стало хуже, в разы. Боль стала не точечной, резкой, которую можно было подавить присутствием близкого человека рядом, а тянущей и постоянной, которую невозможно просто заглушить самому, а единственного, кто мог бы помочь, рядом нет. Сережа не пытался начать этот разговор, не пытался рассказать или поделиться, скрывал все очень хорошо и тщательно. Но сегодня… Сегодня ему впервые со дня их расставания показалось, что Диме так же плохо. Что он на взводе. Что нуждается во всем этом ничуть не меньше. Поэтому Матвиенко и правда бы прождал Позова даже до утра, если бы была хоть мизерная надежда на то, что мужчина появится.       Через десять минут брюнет сворачивает в знакомое место на обочине. Ничего примечательного, просто кусочек земли среди деревьев, но его прелесть именно в этом. Обычно они съезжают сюда, чтобы потрахаться. Никакой романтики, никаких отелей или поездок домой к Матвиенко. Прямо вот так, в машине, на заднем сиденьи, в тесноте. С ударами головой о стекло окна, с впивающимися в плечи выступами на двери, с дрожащими пальцами, цепляющими обивку, и с полным отсутствием поцелуев.       Позов хмурится, смотрит вопросительно и недовольно, хотя внутри вообще-то все трясется так, что приходится зубы сжать до желваков на скулах. Со стороны это выражение лица можно было принять за злость, но Сережа бывшего партнера слишком хорошо выучил. Тот волновался дико и наверняка думал, что брюнет решил нарушить установленные им на сегодня правила.       — Трахаться не будем. Поговорить надо. — Матвиенко спешит и успокоить, и разочаровать одновременно. Внимательно наблюдает за тем, как на родном когда-то все еще лице облегчение сменяется новым напряжением и даже слегка испуганным выражением. Хочется сказать прямо сейчас, хочется выдать что-то в стиле «да да, я раскрыл тебя, вижу, что ты во мне все еще нуждаешься», но если сделать так, Дима сто процентов уже через пару минут выстроит себе идеальную защиту, закрываясь по новой и напуская на себя еще более холодный вид, чем обычно. Слишком умный и хитрый, сволочь. Сережа знает, что с ним надо действовать по-другому.       — Ты сегодня во вторую историю прямо влился, да? Сюжет про тройнички понравился? — брюнет бровь выгибает, напускает на себя веселый вид непонятно зачем.       — Ты меня тут держишь, чтобы выяснить мое отношение к тройничкам? Оно негативное. Все? — Позов поворачивает голову, все-таки с силами собираясь и глядя на собеседника практически нейтрально.       — Нет, это я и так знал. — хочет добавить «как и все твои остальные предпочтения и табу», но замалчивает. — Я хочу выяснить твое отношение ко мне.       После этой фразы в сторону брюнета летит колючий, болезненный и одновременно отчаянный взгляд. Видимо, Позов такого не ожидал, причем настолько, что даже позволил себе не скрыть собственные моментальные эмоции.       — Сереж, заткнись. Какая тебе нахрен разница? — злится откровенно, отпугнуть пытается и из глаз искры пускает. На самом деле панику этим всем прикрывает, и Сережа, опять же, прекрасно это знает и выводит намеренно. Ему не хочется Диму злить, не хочется заставлять чувствовать себя плохо и дезориентированно, но это единственный шанс. Потому что Позов на сильных эмоциях в присутствии Матвиенко вечно творит что-то импульсивное. Наверное, это в принципе единственные условия, когда мужчину можно импульсивным назвать.       — Да никакой особенно. Просто ты сегодня… был слишком прилипчивым. У меня вся кожа в твоих отпечатках. Я их до сих пор чувствую, представляешь? — Сережа прямо смотрит, глаза в глаза, дерзко и намеренно насмешливо.       — Тот факт, что ты сам лип не меньше, твоей нынешней игре не помогает. Если хочешь, чтобы я тебя трахнул жестче, чем обычно, можешь просто сказать об этом. — Дима явно защиту включать начинает, хотя волнуется все еще, не понимает, к чему Матвиенко клонит, и внутренне сжимается весь, когда слышит такой пренебрежительный тон. Ему не хочется быть тут, не хочется испытывать все эти эмоции, не хочется понимать, что рядом с этим человеком он себя в руках держать не может совершенно.       — Нет, этого мне точно не надо. — брюнет приближается, руку тянет, аккуратно устраивая собственную ладонь на чужой груди. Оба слегка вздрагивают, потому что такие вот прикосновения, без явного намека на секс, для них теперь под запретом. Потому что вот это — именно то, от чего они отказались и что нужно им сейчас даже больше, чем сделать очередной вдох. — Но может… ты поцелуешь меня? — Сережа резко тон смягчает, все свое актерство куда подальше откидывает и смотрит сейчас открыто, отчаянно и умоляюще буквально. Играет на контрастах. Собственные пальцы подрагивают, и отдаются дрожью в чужой груди. Или это Дима сейчас сам дрожит.?       И действительно, Позова прошибает мгновенно. Он слишком давно не видел этого взгляда глаза в глаза, настолько искреннего и открытого, что все внутри сжалось с огромной силой. Мужчине завыть хотелось прямо сейчас, он буквально физически ощущал, как все его разрывающие чувства бьются в грудную клетку, с огромной силой пытаясь вырваться наружу. И сдерживаться не получается. Вот совсем никак. И не хочется, если уж быть совсем честным.       Дима быстро тянется вперед, делает резкий, судорожный выдох и приникает к желанным до перехваченного дыхания губам. И, несмотря на порывистое, необдуманное движение навстречу, целует нежно, мягко, аккуратно, совсем невесомо. Медленно ведет губами, ощущая мягкость чужих, впитывает в себя бушующие внутри эмоции. Сказать, что это вот ощущение поцелуя с Матвиенко — уже забытое, померкшее после всего этого времени, — соврать абсолютно по-идиотски. Позов бы не забыл никогда, это просто не представлялось возможным. Но вот так, в жизни, на самом деле, гораздо лучше, чем периодически возникающие фантомные ощущения или сны.       Оба мужчины просто сидят, не двигаясь совершенно. Губы двигаются навстречу друг другу совсем медленно, скорее просто прижимаются, стараясь сделать контакт еще теснее. Ни Дима, ни Сережа даже пошевелиться не решаются, и только и могут, что оторваться друг от друга, отдаляясь всего на несколько сантиметров, когда воздух заканчивается совсем. Брюнет дрожащими пальцами спускается по груди второго мужчины, ползет по животу, но дальше только виляет влево, перехватывая чужую ладонь и в отчаянном жесте переплетая пальцы. И когда его не отталкивают, когда слегка сжимают в ответ и невесомо поглаживают большим пальцем, Матвиенко задыхается буквально, осознав, наконец, насколько сильно ему этого не хватало.       — Я соскучился. — это становится новым спусковым крючком. Брюнет признается, и это признание дается даже тяжелее, чем первое признание в любви. — Без этого невозможно, невозможно без тебя рядом. Я проебался, очень сильно, Дим, пожалуйста, я уже просто… — поток бессилия и отчаяния прерывает новый поцелуй, такой же невероятно аккуратный, ласковый, растворяющий в себе всего брюнета.       — Я знаю. — Позов ближе жмется, чувствует наконец, что может себе это позволить, что имеет на это право. Получается вдохнуть полной грудью, и случается это только тогда, когда Дима привычным в прошлом движением утыкается носом куда-то в основание чужой шеи. Выдыхает горячо, другой рукой за талию перехватывает и прижимается поплотнее, потираясь колючей щекой о ключицы мужчины. Хочется прижаться всем телом, без одежды, всей поверхностью кожи друг к другу.       Сережа выдыхает судорожно, потому что чужое дыхание распаляет, но куда больше распаляет осознание того, что к нему снова относятся как к любимому человеку, а не как к обычной шлюхе. Брюнет укладывает руку на бритый затылок, чувствует под ладонью покалывающие жесткие волоски, и улыбается невольно, потому что ощущение до щемящей нежности знакомое.       Однако, улыбка меркнет довольно быстро, потому что вот так просто ничего не бывает.       — И как мы…? Дим, у тебя семья. — Матвиенко совершенно не хочется начинать этот разговор, он помнит, чем все закончилось в последний раз. Но они эту тему не закрыли, ничего не решили, и Сережа понимает, что рано или поздно с ума сойдет, если придется скрываться и дальше и быть вместе только тогда, когда у Позова появляется возможность сбежать.       Однако, Дима по-прежнему ничего предложить не может. Знает, как брюнету больно быть вторым, видит, чувствует все, хочет решить проблему до скрежета зубов, но не может.       — Я не брошу семью. Сережа слышит, губу прикусывает до боли, готовится услышать то же, что сказал когда-то сам, но теперь из чужих уст. И сжимается весь невольно, когда Позов продолжает.       — И я не смогу бросить тебя. Теперь — точно нет. Я от тебя зависим, блять, до ненормальности. Хотя, если честно, я бы назвал это любовью. — мужчина даже посмеивается болезненно, укладывая голову на чужое плечо.       — Значит, мы оба сдаемся? Больше не будем пытаться поступить правильно и продолжим чувствовать себя моральными уродами? — Матвиенко уточняет на всякий случай, скашивает глаза вниз, уже давно устроив руку на плече вроде бы опять своего мужчины.       — Значит так. Будем любить. — и Позов выдыхает с огромным облегчением. Чувствует, как мгновенно внутри теплеет, как снова какой-то смысл появляется. А вместе с ним приходят и все разъедающие, привычные чувства.       Он бесконечно любит человека рядом и бесконечно ненавидит его же. Он вынужден разрываться между любовью и долгом, между темноволосым мужчиной и семьей, между желаниями и правильностью. Ровно также, как Сережа, абсолютно влюбленный, Диму терпеть не может за то, что тот заставляет его быть вторым, вынуждает чувствовать себя использованным каждый раз, когда тот возвращается к семье.       По-другому у них не получается, других путей для них нет. Все так, как оно есть: неправильно, изматывающе и болезненно. И вместе быть полноценно невозможно, и разорвать эту связь не получается, как не пытайся.       Остается только… принятие.