Ночь ценою в бесконечность

«Единственное, что могло утешить и развлечь сердце человека, было сердце другого человека.»

А. П. Платонов "Возвращение"

Жить с психиатром тяжело. Состоять с психиатром в отношениях непостижимо тяжело. И больно. Но Чонгук старается. Старается, когда очередное признание в любви не находит своего ответа, затерявшись в пучине безразличия. Старается, когда просят не трогать. Старается, даже если просьба оставить одного – единственное, что он слышит в свою сторону на протяжении нескольких месяцев. Старается даже если не уверен нужны ли эти старания другому. Хоть немного. Ему хватило бы малейшего  напоминания, что все еще нужен. Тогда это все не было бы настолько бессмысленным. Все началось незаметно и одновременно слишком быстро. У Тэхена сложная профессия и Чонгук всегда пытался относиться к этому с пониманием, давал время побыть одному, никогда не обижался, если после особо сложных дней, Тэхен не мог ответить ему теми же чувствами. Младший просто старался расслабить, отвлечь, повторял, что все в порядке и он понимает. Когда это начало учащаться он сказать не может. Может только сказать, когда все стало безнадёжно плохо. И, наверно, в этом и есть его вина. Чонгук понимает, как глупо себя вёл иногда, только столкнувшись с настоящей проблемой. Поведение Тэхена ввело в замешательство, ведь это младший обычно на что-то обижался и закрывался в себе, ведь это он часто психовал и не хотел разговаривать, когда Тэхен настаивал. Чонгук понимает насколько это его молчание не стоит ни в какое сравнение с тем, что происходит с Тэхеном, и он не умеет так же открывать людей, как это делает его парень, но он точно умеет любить. Поэтому пытается окутать этим до последнего, пытается разговорить, напоминает о том, что он здесь, что может помочь, выслушать и поддержать. До определённого момента. Чонгук, конечно, умеет любить. Только вот напомнил бы кто-то ему, что его любовь все ещё нужна. Он перестаёт произносить заветные слова, когда понимает, что те безжалостно режут внутренности на части, при одной только мысли. Он становится настолько слабым, что пытается облегчить боль физически, в очередной раз ночью глотая слёзы на кафеле, стекающие вместе с льющейся водой, и потом корит себя за это днём. За все корит. Потому что Чонгук старается. Но ни черта у него не получается. Он пытается бежать, говорит, что съездит к родителям, старается не думать, что его отсутствия даже не заметили бы, а сам снимает дешёвый номер, где проводит худшие ночи в своей жизни, задыхаясь от расползающейся под кожей боли, от тысячи раскалённых лезвий. Он правда чувствует, что не может дышать. Он правда никогда бы не подумал, что те светлые чувства, что возносили его каждый день, наполняли, грели сердце, пробуждали трепет от самого, казалось бы, незамысловатого действия, могут превратиться во что-то настолько убивающее, разъедающее внутренности каждую секунду. Чонгук привык к постоянной любви. К боли, оказывается, тоже можно привыкнуть. Вот только менее больно от этого не становится. Он врет. Врет общим знакомым, друзьям, семье. Себе. Врет, что завал на работе, что так увлечены друг другом в свободное время, что забывают о внешнем мире. Посмеивается, проговаривая слова, а потом кусает руки до боли, сдерживая рвущийся наружу крик. Своими же словами вонзает в себя огромный нож. И нет больше человека, который мог бы эту ложь распознать, который хотел бы это сделать. Которому это было бы нужно. Но Чонгук старается. И ломается. На любые попытки искреннего разговора получает лишь «Прости. Я устал». Он проглатывает обиду, заталкивает ее глубоко внутрь, где шар боли разрастается настолько, что, кажется, грудная клетка скоро лопнет. Чонгук подозревает, что если бы она лопнула физически, было бы куда менее болезненно. Он не сдаётся, продолжает выводить на диалог и очередное «я устал» ранит настолько сильно, что нет возможности держать это в себе. Он злится. Тэхен сказал бы, что это не злость, а отчаяние от безудержной, зверской боли. Но какая нахрен теперь разница, если Тэхен вообще больше ничего ему не говорит. Какая разница Чонгуку, если нет дела Тэхену. — Устал, — с болезненной усмешкой. С соленым привкусом на губах и тяжёлым, уязвимым взглядом. Так сильно уязвим именно перед ним. Тэхен медленно оборачивается на пороге. — От чего устал, Тэхен? — шепотом, ломающимся голосом. — От чего ты устал? — злость поднимается внутри на равне с болью и выходит тоже вместе с ней. Слёзы льются не останавливаясь, но Чонгук не замечает. Ничего не замечает, кроме холодного взгляда в свою сторону. А ведь раньше смотрел так, что младший беспрекословно верил, что может быть центром чьей-то вселенной, ведь так смотрят только на самое ценное в жизни. Боль заставляет его кричать. — От работы? — голос не дрожит, когда он произносит самое страшное: — Или от меня?! Звон отражается от стен, оседая отчаянием в воздухе. Господи, лучше бы Тэхен злился. Лучше бы кричал, отвечая тем же, ломал предметы, бил посуду, да хоть самого Чонгука, но не молчал так оглушительно громко в стоящей тишине. Чонгук хотел бы никогда не чувствовать такого безразличия в свою сторону, такого холодного взгляда. Кто же знал, что он ранит в разы сильнее горящего злостью или обидой. Пожалуйста, хотя бы обидой. Но не тем страшным, что заставляет Чонгука отшатнуться, как от огня. Глаза бегают по чужому лицу и он осознаёт, что оно действительно чужое. Тэхен бы так никогда не посмотрел. Никогда бы не оставил младшего в таком состоянии одного, никогда бы не ушёл, оставляя за собой безразличие, говорящее само за себя. Чонгук четко слышит, как именно в эту секунду что-то рушится. Чонгук искренне надеется, что разрушился он сам. Потому что если таким образом Тэхен разрушил их отношения, то он сомневается, что в силах это перенести. Уходит он тихо. Сначала, правда, разбивает костяшки о бетонные стены, утробно кричит, сгибаясь пополам и обхватывая себя руками. Пытается вытолкнуть из себя эту тяжесть, этот колючий ком, но он, кажется, давно въелся в кожу, иначе почему тогда больно просто везде? Ему плевать, что Тэхен слышит. Несмотря на присутствие старшего в квартире, он отчетливо чувствует, что один. Остро ощущает свою беспомощность, свое одиночество. У него больше никого нет. И снова в мире стало семь миллиардов человек, а не только двое. Семь миллиардов чужих, а не один родной. Потому что Тэхен за стеной – не его Тэхен. Потому что Тэхен искренний, Тэхен общительный, Тэхен яркий, ослепительный, тёплый, уютный, внимательный, заботящийся, умный, любящий Чонгука. Тэхен тот, кто переживает, если он недостаточно тепло одет или забыл позавтракать. Тот, кто будит утром, перед тем, как уйти на работу, просто потому что не может уйти, не поцеловав любимого человека. Тот, кто всегда выслушает и поддержит, не потому что сам психиатр, а потому что такой человек: добрый и понимающий. Тот, кто с трепетом говорит о своих чувствах, о том, какой Чонгук замечательный, сильный и как он его любит до бесконечности. Тэхен тот, для кого Чонгук важнее жизни. Тэхен воплощение слова «любовь». Был. Сейчас Тэхен не спросит все ли в порядке и не заставит намотать шарф, потому что «не хочу, чтобы ты простыл, малыш». Не подойдёт к Чонгуку просто так и не зацелует всего, потому что «ты такой милый, я так сильно люблю тебя». Не будет излучать свет, согревая теплом. Сейчас Тэхен пропадает на работе допоздна, пропускает приёмы личного психиатра, не обращает на Чона никакого внимания, закрылся в себе, не выражает ни одной эмоции в сутки и холодный настолько, что отталкивает. Чонгук его тоже до бесконечности. Только бесконечность Тэхена закончилась слишком быстро. А сам Чонгук… Что ж. Быть любимым, все же, лучше, чем любить. Особенно до бесконечности. Особенно, когда для одного бесконечность значит слишком много, а для другого ничего. Уходит он тихо.

«Дом там, где сердце, а сердце мое я оставил тебе.»

В этот раз правда едет к родителям и сумка кажется такой легкой без лежащего в ней ключа. Он теперь покоится на тумбочке в коридоре, рядом с таким же чужим. Чонгук специально положил его так, чтобы брелки в виде половин одного сердца не смогли встретиться. Тэхен подарил. Сам выгравировал их инициалы, хоть и не умел этого делать, и смотря на кривые буквы, Чонгук, даже в самые тяжёлые моменты, всегда с теплом вспоминал, что у него есть дом. И дело вовсе не в квартире. Наверное, хорошо, что он его оставил. Теперь это служит напоминаем о том, что дома у него больше нет. И он бы все отдал, чтобы дело было в квартире. Он тоже закрывается. Тоже не проявляет эмоций, молчит, хоть и видит, как мама переживает. Просто лежит, чувствуя пальцы, мягко перебирающие волосы, и думает. Не может не думать, хоть и кажется, словно от сердца уже ничего не осталось, но с каждым воспоминанием понимает, что то все же есть. Слишком уж отчетливо чувствует боль. Он сам переворачивает все внутренности, прокручивая события в голове, сам разрезает себя на части, сам оставляет от сердца осколки, которые позже вонзает в кожу с новой силой. Тэхен бы заметил. Прошлый Тэхен заметил бы. А тот, кто остался в их квартире, ни разу за полтора месяца даже не звонит. Чонгук не верит, что все может быть так. Но смиряется. Как и со всем остальным. Боль ощущается ядом. Она медленно, незаметно расползается по венам, отравляет организм, заменяя собой все светлое, а потом ты уже и не помнишь себя до. Чонгуку кажется, что так было всегда. Что вдохи всегда застревали болью в горле, что грудь всегда сдавливало диким спазмом. А яд не отпускает. Держит, вцепился цепями, заставляет терпеть эту пытку изо дня в день, а у Чонгука просто нет сил бороться. Эта боль раздирающая. Но к любой боли, как оказалось, можно привыкнуть. И от этого точно не становится менее больно. Иногда он думает, что лучше бы все закончилось, как обычно, в случае попадания смертельного яда. Даже от смертельного можно спастись, но сам себя спасти он не может, а тот, кто мог, этого не хочет. Чонгук просто не понимает зачем это состояние его держит, не добивает до конца. Он уверен, что от такого и умереть можно, так что не удивился бы, случись это. Не расстроился бы. И это даже не пугает. Зато пугает кое-что другое. В протекающих воспоминаниях, незаметно сменяющихся днях, где-то между смирением и желанием все прекратить, он ловит себя на мысли, которая заставляет вздрогнуть. «Лучше бы я его не любил». Это кажется чем-то обычным, для любого другого показалось бы, особенно учитывая ситуацию, но не для Чонгука. Потому что Чонгук обещал. Он так много всего обещал, что воспоминания об этом вызывают паническую дрожь. Потому что Тэхен предупреждал. Ещё в далеком прошлом Тэхен просил оставить его, забыть, пока не поздно, пока не влюбился, пока это еще возможно сделать безболезненно. Много и долго объяснял, что такое – быть психиатром. Что это вечные перепады настроения, что это апатия, что это невыразимые, неописуемые чувства, когда пациент, с которым ты проработал год, совершает самоубийство. Что это съедающая все пустота, когда выслушиваешь в свою сторону очередные крики, упреки взбесившихся от потери родственников, а потом долгое, долгое переосмысление себя и своей вины. Что это эмоциональные выгорания, не позволяющие дарить такие же чувства в ответ. Чонгук не пропускал слова мимо ушей, внимательно слушал каждую деталь, учился у Тэхена, чтобы смочь помочь, когда настанет время. Время настало. Помочь он не смог. Он не бежал от этой ответственности, со всей серьёзностью понимал происходящее, но… Но это все на словах. А на деле оказался слишком слабым. Он никогда бы не подумал, что это случится с ним. Что это случится с ними. Потому что все было слишком идеально, слишком правильно, слишком хорошо, самые разные чувства ежедневно наполняли его, грели сердце, пробуждали бабочек в животе от чужих привычек. И сейчас его тоже распирали эмоции, но он и представить не мог, что что-то настолько светлое и лёгкое может превратиться в убивающее, разъедающее каждую секунду. Сейчас он думает, что хорошо, что все так сложилось. Чонгук не смог помочь, не смог сдержать обещание, предал самого себя, а что ещё хуже – любимого человека. Так что эта боль правильная. Она заслуженная. Поэтому сначала пропускает мимо ушей все слова мамы про психолога и получение помощи. Чонгуку не нужна помощь. Она нужна Тэхену и младший оказался не способным ее дать. Тогда почему он сам достоин хоть какой-либо? Но потом он задумывается. Он, конечно, помощи не заслуживает, но Тэхен заслуживает однозначно. И если ни он сам, ни Чонгук эту помощь дать не могут, то поход к психологу не звучит такой уж плохой идеей. Скорее единственным спасением. Только вот не к психологу, а к психиатру. Тому, к которому ходит Тэхен. Чимин не удивляется, увидев его на пороге, и пропускает, не размениваясь на приветствия. Взгляд у него усталый, вымученный. Наверняка позволяет себе расслабится только потому что к нему пришёл Чонгук, а не очередной пациент, а тот как никто другой понимает, что скрывается за холодной профессиональностью и вынужденным дружелюбием. — Деньги за приём я верну тебе на счёт, — безразлично начинает он, проходя вглубь кабинета и, садясь в кресло, устало трёт ладонями лицо. — Все равно ты пришел не для личной консультации и, если честно, приём с тобой, считай, окно для меня. Я не собираюсь церемониться, так что давай ближе к делу и без отрицания. Он откидывается на спинку кресла, укладывая подбородок на сцепленные в замок руки и отстранённо наблюдает, как Чонгук занимает кресло напротив. Непроизвольно подмечает много маленьких ранок на губах и костяшках, красные глаза, темные круги под ними и как тот натягивает рукава кофты ниже. Да, церемониться он не собирается. Надеется, что Чонгук тоже. — Тэхен ходит к тебе? — немного хрипло спрашивает, так же ровно смотря в ответ. Кажется, все эмоции, что можно было, он уже испытал. Осталась только пустота. — Это не то, что тебе нужно, — дёргает головой Чимин. — Тебе нужно только то, знаю ли я, что с ним происходит. Ответ – знаю. Но и это не факт, что поможет тебе. — Почему? — хмурится. Чимин разговаривает в грубой манере, максимально прямолинейно, не пытаясь что-либо скрыть или приукрасить, но Чонгук его не винит. Такие, как Чимин, видели слишком многое, чтобы держать глаза такими же открытыми и дальше. — Зависит от того, сможешь ли ты с этой информацией что-то сделать, — безразлично пожимает плечами и тянется за чашкой кофе, стоящей на столе. — Но это уже не мое дело. Какова твоя цель, Чонгук? — цепкий взгляд останавливается на болезненных глазах напротив. — Я хочу помочь ему, — тихо проговаривает и среди кромешной тьмы мелькает надежда. Чимин прищуривается. — Я обещал. — Обещания – пустые слова, — отрезает тот, со стуком опуская чашку. — Люди не могут брать ответственность за свои чувства в будущем, как бы красочно их не описывали. Все обещания о вечной любви – пусты. И Тэхен это знает. Чонгук сглатывает и отводит взгляд. Слова с силой вдавливают в грудь что-то обжигающе острое. Не думал, что будет так больно. Смотреть правде в глаза всегда сложно, а он и сам хочет обойтись без отрицания, так что с силой жмурится, стараясь убрать мелькающие картинки как можно дальше. Вот он, заглядывает в чистые глаза напротив, считает отражающиеся там звезды и произносит много важных, громких слов. Вот он, Тэхен, стоящий прямо перед ним и отвечающий взаимностью, а на деле неосознанно анализирующий каждую чужую фразу. Он слушал тихие, искренние обещания, а сам думал о том, что Чонгук никогда не сможет их выполнить. Сейчас он понимает, что Тэхен никогда не обещал ему ничего подобного. Говорил об искренней любви и желании продлить ее как можно дольше, но не об уверенности в том, насколько это «дольше» зайдёт. У Чонгука вот заходило далеко, до самой бесконечности, до самого конца. Глупость. И сколько раз Тэхен прятал боль за улыбкой? — Нет ничего удивительного или страшного в том, что ты такие обещания произносил, — спокойно продолжает Чимин. — Всем людям хочется превознести свои чувства, идеализировать их и отношения в том числе, — он что не понимает, что Чонгук не хочет быть «всеми людьми»? Получается, Тэхен считал его обычным? — Сейчас вопрос не в этом. Если собрался помогать Тэхену из-за своего обещания – можешь считать, что разговор окончен. — Нет, — стискивает зубы Чонгук, сжимая пальцами подлокотники. Чиминова безучастность начинает злить. — Я хочу помочь Тэхену потому что люблю его, — слова почти не режут горло, но ему все равно приходится прокашляться, прежде чем продолжить. — Но я оказался слишком слаб, чтобы хоть что-то исправить, когда пришло время. — Ни один человек не выдержит находиться в отношениях без взаимности, — у Чонгука воздух из груди выбивает от этих слов. — Оба должны отдавать и так же принимать, тем самым поддерживая эти отношения. Тэхен перестал отдавать – тебе неоткуда подпитывать себя и свои чувства. К тому же, это больно. Очень больно, — спокойно заканчивает, вновь отпивая кофе. Чонгук тяжело выдыхает, играя желваками, и смотрит исподлобья. Он как-то и не заметил, что это очень больно, спасибо за напоминание. — Отношения без взаимности? — осипшим голосом выдавливает он, пропуская мимо обидные слова. — Он был у тебя и ты знаешь что-то о его чувствах ко мне? — Чонгук, — Чимин тяжело вздыхает и подъезжает к столу, упираясь в него локтями. — Ты, кажется, сказал, что твоя цель это помочь. Не помню, чтобы туда входили пункты исключения в виде «если он меня разлюбил, помогать я не стану». Это по-детски. Обойдёмся без этого. Чонгук прикрывает глаза, шумно вдыхая. Нужно собраться. Он пришёл, чтобы узнать, как помочь Тэхену. Ему не важно, что будет потом. — Ты ищешь толчок, который поможет набраться сил, чтобы продолжить пытаться, я понимаю это, — твёрдо продолжает Чимин. — Но в этот раз силы придётся использовать свои, уж прости. Иначе дальше ничего не будет иметь смысла. Чонгук понимает. Он все прекрасно понимает, но чувствовать от этого не перестаёт. Вот, в чем их разница. У Чимина в глазах сталь, а на сердце толстый слой льда, пробить который непосильно. У него нет привязанностей, нет страхов, потому что все самое страшное он уже видел. Все самое ценное он уже потерял. У него таких, как Чонгук, сотни. Некоторые сразу вылетают из головы, как закрывается дверь кабинета, а некоторые заставляют слой льда треснуть, из-за чего приходится прятаться, убегать, пока не покроется слоем потолще, понадёжнее. Их разница в том, что в Чонгуке ещё есть жизнь. Она тягучей лавой течёт по венам, быстро гонит кровь, заставляя щеки покрываться румянцем, а сердце биться в ожидании чуда. Чонгук знает, что чудес не бывает, но все равно в них верит. Чимин знает, что вера – самый жестокий человеческий обман. — Что с ним? — наконец-то устало задаёт тревожащий вопрос и сердце ускоряется в предверии ответа. — Посмотри на меня, Чонгук, — вдруг говорит Чимин, устремляя прямой взгляд в глаза напротив. Чонгук недоуменно смотрит в ответ. — Что ты видишь? — тихо спрашивает, позволяя отчаянию просочиться в голос, но тот снова становится стальным, как и взгляд, когда он продолжает. — Во мне не осталось чувств. Во мне не осталось открытости и сострадания. Любви, — Чонгук непроизвольно ежится; ему становится некомфортно слышать такие вещи в сочетании с гробовым спокойствием в тоне и на лице. Смирение – это страшно. Но и Чимин не мучает себя отрицанием. А Чонгук и правда присматривается, и в этот самый момент видит не слой льда и не каменную стену, оградившую психиатра. Он видит что-то, что за этой стеной прячется. Что-то настолько глубокое и темное, что, попробуй Чонгук приблизиться, – утонет без возможности на спасение. Глупо принимать безразличие за действительность. Чимин не только видел многое. Он чувствовал такое, после чего открыть сердце никогда не осмелишься. — Через меня прошли сотни покалеченных судеб и я все ещё сижу здесь только потому что вовремя закрылся. А теперь вспомни Тэхена, — сердце сжимается от его имени и предположений того, что сейчас может прозвучать. — Тэхен открыт ко всему миру и останется открытым, сколько бы раз этот самый мир не окунал его в самое дерьмо. Поверь, то, что нам приходится слышать каждый день не описать словами. Это не тот страх, о котором все привыкли думать. Это не та паника, от которой земля уходит из-под ног. И это далеко на та боль, с которой каждый из нас встречался, — он на секунду замирает, устремляя взгляд в никуда и вновь фокусирует его на Чонгуке, когда продолжает. В этот самый момент о глаза напротив можно порезаться, столько боли в них накоплено. Глаза – единственное, что люди до сих пор не могут скрыть за масками. Самое откровенное – это взгляд. И самое сокровенное – тоже. Чонгук не должен был этого видеть. — Это осознание, — голос такой же безэмоциональный, но больше это не раздражает. Скорее, оголяет чужую реальность. — Оно не бьет тебя резко, не оглушает спонтанно. Это то осознание, которое приходит постепенно. То осознание, в которое ты никогда не хотел бы верить, но каждый день возвращаешься в один и тот же кабинет, как на пытку, и тебя толкают лицом прямо в эту реальность, — Чимин устремляет взгляд куда-то за Чонгука и тот понимает, что ни за что в жизни не хотел бы видеть сейчас того, что видит перед собой психиатр. — Изо дня в день ты проходишь не круг Ада. А несколько чужих кругов, которые в последствии превращаются в твой собственный. И в один момент понимаешь, что бороться с этой правдой просто бессмысленно. Мы привыкли, что нам рассказывают сказки. Но в реальности люди приходят и рассказывают тебе о том, как хотят умереть. Мы хотим умереть, но на деле, оставляя телесные раны, — он медленно переводит взгляд на запястья Чонгука, прикрытые рукавами, и поднимает пронизывающий до костей взгляд обратно. — Мы хотим лишь жить. Мы хотим жить, но каждый второй в этом кабинете произносит «я хочу умереть». Это замкнутый круг из которого невозможно выбраться и который никогда не прервётся. Круг боли, ненависти, смерти и отчаяния. Вот, что из себя представляет наш мир. Бегство от смерти на обломках надежды на жизнь. Ты знаешь Тэхена лучше чем кто-либо, — Чонгук поднимает потухший взгляд, поджимая губы. Больше он в этом не уверен. — Знаешь насколько он искренний, все ещё сохранивший надежду, мечтающий обнять весь мир. Только вот чем шире объятья, тем проще тебя ранить. Тем ты уязвимее. А главное – с этой искренностью он рвётся помочь всему миру. Всех спасти. Идёт сквозь ножи, режется, не оставляет от себя ни кусочка, но продолжает идти. Он всегда был очень умным, намного умнее нас с тобой, а люди, наделённые умом, обречены на страдания. Твой ум – твое личное заточение. Тэхен всегда знал о реалиях мира, но это никогда не останавливало его. Это требует большой смелости. Понимать те вещи, которые не понимают другие – тяжело, — он ненадолго прерывается, внимательным взглядом изучая Чонгука. От этого взгляда не жутко, как было в начале. Он не говорит «я все о тебе знаю лучше чем ты сам о себе». Он понимающий. Такой, с каким два потерявших смысл человека смотрят друг на друга. — Ты его свет, Чонгук, — сердце пропускает удар. — Только вот тьма всегда знает, что свет может обойтись и без неё. И так же тьма знает, что мрак поглотит все, если свет уйдет. Чонгуку хочется убежать. Внутренности скрутило и продолжает переламывать с каждым чужим словом; к горлу подступает тошнота, а голова нещадно раскалывается. Он старается глубоко дышать, но сердце ускоряется до такой степени, что это становится невозможным. Он трус. Самый настоящий. Тэхен проходит через столько всего, пока он беззаботно живет, и как только появилась малейшая проблема – Чонгук сбежал. Обиделся и сбежал, хотя это ничто по сравнению с тем, что приходится чувствовать Тэхену каждый день. — Хватит винить себя, — доносится до него голос Чимина, что внимательно за ним следит. Чонгук болезненно усмехается, не поднимая головы. — Знаешь, что в конфликте всегда виноваты оба? — вдруг спрашивает тот, заставляя Чонгука нахмурится. — В абсолютно любой ситуации это правда и ваша не исключение. Но ты не на разбор отношений пришёл, а я так и не ответил на твой вопрос, — он склоняет голову вбок, безразлично перечисляя. — Сильный блок эмоций, деперсонализация, апатия, эмоциональное выгорание, много рефлексии, начальная форма депрессии с высокой склонностью к самоубийству, — Чонгука как холодной водой окатывает, сердце замирает, после чего следуют громкие, болезненные удары. Грудную клетку жжёт, разъедает изнутри паническим страхом, лицо бледнеет, а пальцы на руках немеют. Как он мог оставить Тэхена одного?.. А если он… Если… — Как давно ты его видел? — быстро спрашивает, пытаясь справится с тяжёлым, участившимся дыханием. — Около трёх недель назад, — звучит как оглушающе громкий выстрел. И ощущается так же. Чонгук напрягается всем телом, страх, окутавший с ног до головы, не даёт пошевелится, взгляд становится стеклянным, а грудь замирает. Не вздымается от дыхания больше. А вдруг в другом, родном месте, где оставил разбитое сердце, что никогда не встретится с другим, чужая грудь тоже не вздымается? Вдруг она не вздымается уже давно? Никто ведь ничего не узнал бы, ничего не заметил. Чонгук должен был быть с ним, поддерживать, защищать, а он провалялся больше месяца в мнимой боли, забыв о единственном, что имеет значение. Единственном, кто имеет значение. Так эгоистично хотел закончить свою жизнь, даже не подумав проследить за другой. Должен был оберегать, помогать, любить. Кто напоминал Тэхену все это время, что тот нужен? Что тот любим, ценен, что им дорожат больше жизни, что есть за что бороться. Что, кроме отвернувшегося сердца, ему оставил Чонгук? За что Тэхен смог бы цепляться, чтобы не утонуть в этой пучине отчаяния и боли? Чтобы не решиться на самое страшное, на то, откуда выхода не будет. Чонгук чувствовал себя так, будто у него вырвали сердце, целый месяц, но он и представить не может насколько эта боль далека от боли Тэхена, которую тому приходилось ещё и скрывать. К горлу подступается ком, когда он, не оглядываясь, покидает кабинет психиатра. Стук сердца оглушающе бьет по ушам, создавая вокруг гул, из-за чего голова начинает кружиться. И он не узнает, что не видел Чимин Тэхена три недели. Но вот последнее сообщение от него получил несколько часов назад. Обычная точка, хотя до этого присылал по одной букве, которых в чате ровно двадцать две. Двадцать третьей решил отправить точку. Это заставляет Чимина задуматься, но в глазах не вспыхивает волнение, которое успел заметить в чужих. Он бы сказал, что настолько панического страха за чужую жизнь во взгляде никогда не видел, но это будет ложью. Он бы сказал, что настолько панического страха за чужую жизнь не испытывал. И это будет ложью. Надеется лишь, что исход в чужой истории будет иным.                              

***

«Самое ужасное в жизни – это когда не за кого держаться. Протягиваешь руки, а там – пустота.»

Чонгук не помнит, как добирается до квартиры, как перескакивает ступеньки, судорожно вдыхая воздух от быстрого бега, и как отчаянно стучит в дверь, безумно жалея, что свой ключ он все же оставил. Он не думает о том, что скажет, что сделает, как Тэхен вообще посмотрит на его приход и не выставит ли за дверь в первую же секунду. Все эти страхи становятся настолько мелочными по сравнению с той страшной, всепоглощающей паникой, не отпускающей его с кабинета психиатра. Он осознаёт насколько все остальное не значимое на фоне простого желания увидеть Тэхена. Живого, дышащего, возможно, не такого веселого, как обычно, но Чонгук чувствует, что если сейчас же не удостоверится, что с ним все в порядке, то просто упадёт здесь в обморок, поэтому продолжает панически стучать в дверь, не прерываясь не на секунду. Он не знает сколько времени проходит, прежде чем слышит заветный щелчок и дверь медленно открывается, но все мысли о том, насколько он жалок и беспомощен, что оставил Тэхена и, возможно, уже опоздал, вмиг исчезают, когда глаза находят в темноте чужие. Чонгук готов поклясться, что мир в это мгновение замирает, потому что он просто не может оторвать взгляд от лица напротив. Ещё никогда оно не казалось настолько красивым, как сейчас, ведь в голове Чонгука на повторе стучало лишь «живой. живой. живой». Он судорожно вдыхает, осознавая, что все это время не дышал, и приходит в себя только слыша громкий звон, от которого вздрагивает. С глаз сходит пелена и он обращает внимание на множество деталей на Тэхене, которые делают ему физически больно. По щекам того безудержно бегут слёзы, лицо бледное, мешки под глазами тёмные, глубокие. Он опускает испуганный взгляд ниже, замечает, как трясутся чужие руки, как тот заметно похудел и корит себе с ещё большей силой за то что ушёл. Он мог хотя бы банально следить за питанием любимого человека и даже этого не сделал. Не подумал. Эгоист. Он в страхе замирает, когда взгляд опускается ещё ниже и натыкается на то, что он хотел бы никогда в своей жизни не видеть. Чонгук вдруг четко осознаёт, что никакая боль до этого не сравнится с тем, как ранит его лезвие, лежащее у ног старшего. Выпавшее из его руки. Отчаянный всхлип вырывается из его груди, но он не замечает слез на своих щеках, и резко отмирает, подаваясь вперёд. Судорожно сжимает тело Тэхена в руках, осматривая все участки, до которых может дотянутся хаотичными, резкими движениями, на грани истерики, потому что сама мысль о том, что старший мог хоть как-то себе навредить, настолько раздирающая, настолько ужасающая, что нет никакой возможности успокоиться. Он все продолжает трогать чужое тело, забирается руками под одежду, но понимает, что абсолютно ничего не видит перед собой, все размывается, дышать становится с каждой секундой все труднее. Он никак не может избавиться от навязчивой, до дрожи страшной картинки перед глазами, где Тэхен в крови, где Тэхену больно, где он… Он чувствует, как его голову резко дёргает, по щекам не сильно стучат и картинка медленно становится на место, собирая по частям серьезное лицо перед ним. Он видит, как чужие губы шевелятся, чувствует, как пальцы вытирают дорожки слез на щеках, но не может разобрать ни слова из-за гула в ушах. Он лишь видит, как Тэхен сдавленно ругается в сторону и собирается отстраниться, поэтому Чонгук резко вцепляется пальцами в его предплечья, уверенный в том, что, отстранись Тэхен хоть на секунду, он просто умрет прямо здесь. Ему становится очень страшно, голова не перестаёт кружиться от попыток глотнуть воздуха и в какой-то момент Чонгуку кажется, что больше вдохнуть у него не получится. Он понимает, что чтобы то ни было, только Тэхен может ему помочь, поэтому старается сконцентрироваться на его словах, пробивающихся сквозь стук сердца в ушах. — … не умрешь, Чонгук, слышишь меня? — до его сознания начинают доходить обрывки фраз и он ещё больше раскрывает глаза, уставившись вперёд. — Ты не умрешь. Доверься мне, пожалуйста, хорошо? — взгляд у Тэхена твёрдый, прямой, на дне плещется еле заметное беспокойство, которое тот тщательно маскирует и Чонгук ему за это благодарен. В голосе уверенность смешалась с нежностью и такому Тэхену просто невозможно не довериться. Они дышат вместе, пока у Чонгука не выходит полностью подстроиться под чужое ровное дыхание, прерывающееся иногда ласковыми словами, и младший уверен, что именно благодаря им сейчас может нормально дышать. С выровненным дыханием Чонгука накрывает вселенская усталость и ясное осознание происходящего, но успокоится это не помогает, скорее хочется ещё сильнее расплакаться. Он смотрит в глаза напротив и не понимает как мог так долго жить без этого человека. Подавленные за все время чувства вновь находят выход и он резко подаётся вперёд, сжимая Тэхена в руках так сильно, как только может. Чувствует, что его с такой же силой сжимают в ответ, вдыхает родной запах и с уверенностью может сказать, что наконец-то вернулся домой. Взгляд вдруг режется о брелки и он на секунду снова перестаёт дышать от сильного укола в груди. Его ключ лежит точно так же, как он его и оставил. Только вот половина сердца Тэхена повёрнута в центр, точно к такому же другому, полностью отвернувшемуся. Картина приносит такую боль, что он невольно сжимает старшего сильнее, а в голове навязчиво бьется мысль, что это правда. Так и есть. Чонгук ушёл, оставил Тэхена. Тот никогда не отворачивался от него, это сделал только сам Чонгук. Осознание того, что Тэхен смотрел на это все время, каждый раз брал свой ключ и возвращал на место в такое же положение, сильно бьет по груди, расползается ядом под кожей. Старший мог просто убрать второй ключ, спрятать так, чтобы никогда не вспоминать, а на деле тот каждый раз служил доказательством того, что от него буквально отвернулись. Чонгук отвернулся. Он не выдерживает и слегка отстраняется, протягивая дрожащую руку к ключам. Подавляет всхлип и без колебаний переворачивает свою половинку сердца, образуя одно, скреплённое, целое. Так же он ощущает сейчас своё, вернувшееся на место. И ему хочется показать это Тэхену. Доказать. Они сидят на кровати, крепко сцепив руки в замок, в заполняющем комнату полумраке последних солнечных лучей, до этого долго пролежав, переплетая все конечности и вжимаясь в друг друга так, будто по-другому не могут дышать. Наверное, это так и есть. Чонгуку стало намного легче дышать рядом с Тэхеном. Он настолько сильно соскучился, что даже сидя вплотную к старшему, гладящему его ладони, ему было безумно мало прикосновений, поэтому он двигается так близко, как может, прижимаясь коленями и иногда бёдрами или лбом к чужому. Хочется прижаться и не отлипать следующую, как минимум, вечность, но поговорить правда стоит, и Тэхен настоял сесть друг напротив друга и переплести пальцы обеих рук, чтобы быть полностью открытыми. Только Чонгуку все ещё безумно страшно. Ему страшно встретить то же равнодушие, страшно, что уже поздно, страшно снова потерять и страшно сказать хоть что-либо, ведь ему кажется, что это может привести к чему-то неисправимому. Хотя с чего он решил, что все уже к этому не привело. — Тэ… — неуверенно начинает он, опуская взгляд, и закусывает губу. Просить об этом странно. Все кажется странным после этих месяцев. Он словно не знает что от другого ожидать и это выбивает почву из-под ног. Тэхен слегка наклоняется вперёд, мягко задевая кончик носа Чонгука своим, заставляя того посмотреть на себя. Тот вздыхает, на секунду зажмуриваясь, прежде чем продолжить. — Можно… поцеловать тебя? — еле слышно добавляет бегая глазами от губ старшего к его глазам. — Я понимаю, что мы ещё не поговорили и… У Чонгука перехватывает дыхание, когда Тэхен подаётся вперёд, мягко накрывая его губы своими. Сердце замирает от того, с какой нежностью его целуют, по телу проходят мурашки, приятно покалывая теплом, когда он полностью растворяется в человеке напротив, в сладких, лёгких, заставляющих голову кружится ощущениях, когда прикрывает глаза и двигает губами в ответ, так же нежно, вкладывая все тёплые чувства, ласкающие грудь изнутри. Так странно ощущать это, когда уже привык к режущей боли. Воспоминания заставляют отстраниться и пару раз моргнуть, чтобы прийти в себя. Между ними все еще много неразрешенных вопросов. — Знаешь, — Чонгук ласково проводит большим пальцем по ладони Тэхена, не в силах отвести от него взгляд. — Когда ты целуешь меня, это даёт мне понять, что ты рядом. Что бы ни случилось. И это придаёт мне уверенности, — на грани слышимости признаётся он, открывая всего себя: всю душу, взгляд, все искренние чувства. Теперь сделать это намного легче: через поцелуй никто из них никогда не смог бы солгать о своих чувствах. Чонгуку действительно намного легче открываться, если Тэхен целует его. — Знаю, маленький, — едва заметно вздыхает тот, прислоняясь своим любом к чужому, и прикрывает глаза. Чонгук следует его примеру и старается глубже дышать, все больше заполняя лёгкие чужим, успокаивающим запахом, и в эту самую секунду четко ощущает, что ближе Тэхена у него никого нет. Что Тэхен с ним одно целое, родное и это правильно. По-другому быть не может. После всего случившегося он чувствует себя таким уставшим, отголоски горечи и беспокойства все ещё терзают его сердце, не позволяя полностью расслабиться, ведь, как бы ему ни было от этого больно, в глазах стоят только картинки предыдущих месяцев, где Тэхен холодный, где от него не исходит тепло и уют, как сейчас, где Чонгук чувствует себя настолько ненужным, насколько это вообще можно себе представить и это невозможно просто взять и забыть. Он делает судорожный вдох, мягко отстраняясь, и поднимает заслезившийся взгляд на Тэхена, в глазах которого вмиг вспыхивает сожаление. — Расскажешь мне? — слегка дрогнувшим голосом спрашивает младший и в этом вопросе слышится все: откроешься, доверишься, поделишься? Тэхен делает глубокий вдох, прикрывая глаза, и когда снова смотрит на Чонгука, то позволяет ему прочесть всего себя в ответ. Так же открывает все замки и каждый ощущает, что настолько близкими, как сейчас, они не были ещё никогда. Страшно говорить о личном. Но цену за закрытость заплатить они не готовы. Урок был слишком жестоким, чтобы продолжать что-то утаивать. — Да, — уверенно отвечает он и чувствует, как Чонгук крепче сжимает его пальцы, придавая уверенности. — Все в порядке, Тэ, — произносит он, не прекращая поглаживать чужие костяшки. — Я готов выслушать тебя, для меня это важно. Тебе комфортно? — Да, — вновь кивает Тэхен и опускает взгляд на их сплетенные руки. — Спасибо, Чонгук. — Я буду ждать сколько потребуется, если тебе нужно время собраться с мыслями, — он не удерживается и подаётся вперёд, мягко целуя старшего в лоб, что тут же отдаёт теплом. Думает Тэхен не долго, но настроиться все же приходится. Он не привык таким делиться, не привык, чтобы помогали ему, а не он. Сложно снимать маски устойчивости, непоколебимости, сложно показывать другому всю внутреннюю слабость, принимать то, что сам себе помочь не можешь, расслабиться, перестать загонять себя в рамки образа и полностью довериться другому человеку, сложно позволить себе помочь. И дело вовсе не в Чонгуке, который всегда был рядом, а в самом Тэхене и он это понимает. Поэтому сейчас пытается исправить. — Есть кое-что, что… — слегка неуверенно начинает он и чувствует, как сердце ускоряет свой ритм. Он понятия не имеет, как Чонгук отреагирует. — Что я тебе не рассказывал, — он видит как младший недоуменно хмурится и спешит добавить. — О своём прошлом. Чонгук слегка напрягается и едва заметно поджимает губы, опуская взгляд, но вновь поднимает его, внимательно рассматривая Тэхена. Тот понимает, что, несмотря ни на что, такие фразы задевают и надеется, что Чонгук не почувствует себя чужим. — Это кое-что очень важное для меня, о чем никто не знает, — осторожно продолжает, подбирая слова. — Но, Чонгук, — он немного наклоняет голову, серьезно заглядывая в глаза. — Дело не в том, что я не доверяю тебе. Я доверяю тебе полностью, — он видит, как чужие плечи расслабляются и взгляд становится мягче. — Просто это очень тяжёлые воспоминания для меня и я предпочёл вычеркнуть их из жизни, словно и не было. Хотя это совершенно не так. — Я понимаю, Тэ, все в порядке, — Чонгук мягко проводит пальцами по чужим костяшкам в подтверждение своих слов, взгляд становится обеспокоенным. Ему страшно даже предположить, что могло случиться с Тэхеном. Тот делает глубокий вдох, подаётся вперёд, утыкаясь лбом в чужой, и жмурится. Сложно. Так невероятно сложно открыть рот и произнести то, о чем даже думать себе когда-то запретил. Тэхену кажется невозможным и слово выдавить, несмотря на то, что понимает, что ему это нужно. Ни черта это понимание не помогает. Зато помогает Чонгук, мягко отпустивший его ладони и притянувший ближе за спину. Тёплые, размеренные поглаживания будто забирали себе напряжение, тело расслаблялось, как и разум. Тэхен отстраняется совсем немного, чтобы заглянуть младшему в глаза, и чувствует себя безопасно. Он понимает, что это Чонгук. Его Чонгук, его самый близкий человек и он последний, кому нужно бояться что-либо рассказывать. Тэхену не было так спокойно наедине с собой, как с ним, поэтому он, почти соприкасаясь носами, сидя в своеобразном коконе чужих, тёплых рук, на грани слышимости, на уровне чувств произносит: — Моя мама болела шизофренией. Звучит страшно. Потому что так оно и есть. Так оно и ощущается. — Очень тяжелой формой, — добивает Тэхен ломающимися голосом и прикрывает глаза, чувствуя щекочущий след от слезы на щеке. Сердце Чонгука сжимается до боли, к горлу подступает ком. Он вытирает дорожки слез на любимом лице нежными прикосновениями, а сам понимает, что это ещё не все. Уже от этой информации ему настолько больно за Тэхена, что он готов закричать во весь голос, ведь он знает, что значит такой диагноз. И насколько далеко все может зайти. Комната давно погрузилась во мрак, их голоса смешались с тьмой вокруг, шёпот сокровенный, слова правильные, присутствие необходимо, как воздух. Соприкасаются не их тела, соприкасаются их души, и Чонгук благодарен, что Тэхен может оголить всего себя, то, что годами прятал глубоко внутри. Это глубоко сейчас доступно Чонгуку и он не может передать словами насколько это ценно. Сейчас он четко ощущает, что чувствует Тэхена. И так же четко ощущает его боль. Разделяет ее вместе с ним. — Я очень сильно любил ее, — он открывает глаза, запуская руки под свитер Чонгука, обнимает, чувствует, что они одно целое, поэтому не боится. Но внутренний барьер такой огромный, что просто так через него не переступишь. Каждое слово раскалённым камнем застревает в горле, заставляя проглатывать звуки, заменяя их тихими, почти беззвучными всхлипами. — Это началось, когда мне было четырнадцать, — он опускает взгляд куда-то вниз, в пустоту, поддаваясь воспоминаниям. — Мы жили вдвоём и, естественно, сначала я ничего не заметил. Она стала более отстраненной, уходила в свои мысли. Время шло, а я принимал это на свой счёт, начинал думать, что сделал не так, а когда не находил – злился. Мы ссорились. Потом я слышал ее разговоры с собой, она стала эмоционально нестабильной, пассивной. Это сейчас я могу тебе наизусть перечислить все симптомы, — он горько усмехается, качая головой. — Но тогда… это было настолько страшно глазами ребёнка, что мне начало казаться, будто я схожу с ума. Он ненадолго замолкает, прикрывая глаза, подаётся вперёд, утыкаясь носом Чонгуку в шею, и чувствует, как его крепко обнимают, притягивая к себе. В объятьях тепло, уютно, пахнет им самим и Чонгуком. Пахнет домом. Младший покрывает его макушку и шею тёплыми, долгими поцелуями, вызывая приятные мурашки. Чонгук дарит ему чувство защищенности и делает боль в сердце не такой мучительной, не такой страшной. Тэхен чувствует, как из его груди достают огромный раскалённый кол и знает, что когда-то тот исчезнет совсем, но процесс раздирает душу на куски. — Я не буду описывать насколько это страшно, когда собственная мать кажется невероятно пугающей, а главное – чужой, — он совсем немного отстраняется, чтобы найти в глазах напротив разлившуюся там поддержку, заботу, безумный страх за самого Тэхена. Он чувствует, как сильно бьется чужое сердце, видит, как слезятся его глаза, как Чонгук переживает все его чувства на себе. — Я просто жил в вечном страхе, непонимании, боли, я не чувствовал себя спокойно дома, постоянно остерегался действий мамы, — он болезненно морщится, горло распирает, режет изнутри, голова раскалывается от накативших воспоминаний, глаза застилает пелена слез, которые чужие пальцы поспешно вытирают. — Она была непредсказуема и это было самое пугающее. Ты смотришь на родного человека, но осознаёшь, что напрягаешься, когда та берет нож и это так мерзко, то она хорошая, то плохая, я просто так сильно запутался, что… — его прерывает несдержанный, громкий всхлип, за которым следуют и другие. Чонгук перетягивает его к себе на колени, сильно прижимает, чувствует, как кофта намокает, когда Тэхен вжимается в его грудь. Ему так больно, так невероятно больно за старшего, что сердце разрывается, выпрыгивает из груди от чужих сдавленных всхлипов. Он лишь старается как можно сильнее укутать, спрятать, защитить, дать почувствовать, что тот не один. Покрывает лаской, заботой каждый кусочек чужого тела, целует, гладит, не понимает, что именно делает, сколько времени проходит. Все настолько смешалось между собой, перешло на уровень чувств, в которые они с головой окунулись. Все, на чем может концентрироваться Чонгук, это всхлипы, каждый из которых режет сердце. — Я просто так ужасно начал к ней относиться, что… — Тэхен предпринимает попытку продолжить, но звуки еле складываются в слова, так что Чонгук с трудом понимает, что тот вообще говорит. — Тэ… — слегка дрожащим голосом тянет он, аккуратно перебирая чужие пряди, мягко поднимает голову старшего, заставляя встретиться взглядами. — Тебе не нужно спешить, ты можешь плакать сколько тебе нужно, — он мягко гладит кончиками пальцев его лицо, очерчивая контуры и серьезно смотрит в глаза. — Ты ни в чем не виноват, Тэ. Я и представить себе не могу насколько тяжело тебе было и как бы ты себя ни вёл – это не твоя вина. Это страшно, Тэхен, — голос ломается и Чонгук чувствует собственные выступающие слёзы, поэтому прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Тэхен подаётся вперёд, крепко обнимает за шею, прервано дышит в макушку, вжимается в чужое тело. Сердце к сердцу и уже не скажешь, где чьё бьется. Все слилось в один непрерывный, быстрый поток ударов, разделяющий тревогу, боль на двоих. Замыкающий в своём маленьком мире. — Через время, — совсем тихо начинает Тэхен в самую макушку, зная, что его услышат. Почувствуют. — Бабушка заметила, что что-то не так и даже обратилась к специалисту. Мама, она… — ему до сих пор чертовски сильно режет горло это слово, поэтому он сглатывает, отстраняясь, ищет чужие глаза. — Большую часть времени она была безэмоциональна, но часто, во время припадков, становилась злой. Всегда, когда это происходило, я запирался в комнате, надевал наушники, пытался хоть как-то отвлечься. Психиатр начал приходить к нам домой и это дало мне надежду, что все может быть нормально. Я продолжал опасаться, но мама становилась все более пассивной. Тогда, со стороны ребёнка, это казалось мне прогрессом, ведь агрессия прошла, и, хоть мама выглядела чужой, отстранённой, я думал, что это пройдёт, но… — он едва заметно всхлипывает и делает глубокий вдох через сдавившие сердце оковы. — Но это не было прогрессом, — тихо заканчивает за него Чонгук, с силой сжимая чужую ладонь. Тэхен пару раз слабо кивает, мелко дрожа, и прикрывает глаза, позволяя слезам снова выступить.  Чонгук мягко притягивает к себе, каждое движение успокаивает, забирает страх, защищает от прошлого. Но продолжить Тэхену кажется физически невозможным. Он просто не может произнести этого, озвучить, он не может об этом даже подумать, но картинки уже летают перед глазами и как бы ни отвлекала чужая ласка, перед страхами прошлого Тэхена ничто не способно защитить. Слишком уж силён страх, слишком силён барьер, которым этот страх ограждён. Он старается делать глубокие вдохи и выдохи, набираясь сил, вдыхает запах Чонгука, трогает его, возвращаясь в реальность, убеждаясь в том, что не один, в том, что это прошлое, что этого больше нет. Вот только в главном убедиться никак не получается. В том, что не виноват. Делает последний вдох, устремляет взгляд куда-то перед собой, все тело каменеет, горло сокращается, не желая произносить ни слова. Но он произносит и внутренности скручивает в спазме. — Она совершила самоубийство у меня на глазах, — слишком ровно, слишком безэмоционально для человека, произносящегося такие страшные слова. Он слышит, как Чонгук рядом перестаёт дышать. — Не обычное, — продолжает он, но чувствует, что стена стремительно рушиться. Столько лет он ограждал себя от этого, настолько глубоко замкнул воспоминания, что уверен, что даже в мыслях не произносил того, что произносит сейчас. Думал, что так легче. И, конечно, всем своим пациентам в первую очередь Тэхен говорит выплеснуть все эмоции, прожить их, тщательно не обращая внимание на то, что следовало бы сказать это самому себе. Его страх слишком велик. — Она резала себя ножом, пока совсем не перестала двигаться. Прямо на моих глазах, — голос ломается, дрожит, снижается до еле слышного шёпота, ведь произнести такое, выдавить из себя, наверное, сложнее, чем Тэхен когда-либо мог себе представить. Горло гудит, голова разрывается, боль в сердце давно фоновая, привычная, но от этого точно не становится менее больно. — А я стоял и ничего не делал, — лицо морщится, грудь распирают вырывающиеся всхлипы, сердце режет, причём сам Тэхен. Собственноручно раздирает себя на куски дрожащими фразами. — Абсолютно. Ничего. Не сделал. В груди резко заканчивается воздух, горло скручивает, всхлип наконец-то вырывается и слёзы, получив свободу, текут бесконечным ручьём; он дергается, опускает плечи и голову, все тело нещадно ломит, болит, скручивает, воздуха не хватает. Он цепляется за Чонгука, как за единственное, что помогает ему оставаться в реальности. Всегда помогало. Тэхена ломает. Просто ломает на куски все его барьеры, все запреты самому себе. Он не помнит, когда чувствовал так много и так ярко. А Чонгук его, кажется, собирает. Выстраивает заново, не даёт разрушиться, даёт лишь прокричаться. Так, чтобы все сжигающее изнутри из себя вынуть, чтобы ничего не осталось. Даёт полную свободу его слезам, ударам, голосу, а Тэхену кажется он в каком-то нереальном мире, затуманенном, так же, как его рассудок, раз стакан с водой, предложенный младшим, оказывается с силой разбит о пол. Звук немного отрезвляет и ему даже на секунду становится жаль, пока ему не протягивают ещё один, уже пустой. И взгляд у Чонгука такой, что Тэхен в мгновение понимает: этот человек – его вселенная. Его луна и солнце, его звезды, которые ведут вперёд, его море, что топит в себе с невероятной силой, его шторм, что разрастается внутри взбушевавшимися чувствами, его чувства. Чонгук все его чувства, любые, какими бы они не были: хорошими или же плохими. Чонгук истекает кровью вместе с ним. Простая истина в том, что Тэхен любит. Любит слишком сильно, так, что до самого дна, до конца. Бесконечно. Бесконечно отражается и в глазах напротив и это, наверное, все, что Тэхену нужно. Лишь бы их глаза вечность отражали бесконечные чувства. Стакан Тэхен не разбивает. Чонгука Тэхен целует. Так, как никогда раньше не целовал, так, что слёзы снова текут из глаз, а на губах остаётся вкус отчаяния. И надежды. Боли и любви, страха и уверенности, конца и нового начала. Они снова там же, снова лежат на постели и Тэхен может вдохнуть полной грудью. На смену эмоциями приходит нечто странное. Опустошение, но не то, что он чувствовал последние месяцы, а другое, более приятное, отдающее усталостью вперемешку с умиротворением. Умиротворение, несомненно, приносит Чонгук. — Спасибо. Звучит мягко, растворяется в воздухе пониманием, любовью, благодарностью. Тэхен на ментальном уровне улавливает ответ в чужих глазах. — Наверное, это должно было когда-то случиться, — задумчиво, тихо начинает он, поглаживая кончиками пальцев чужое лицо, и ловит вопрос, мелькнувший во взгляде напротив, но объяснять он, кажется, не собирается. — Когда это произошло, — голос не ломается, тембр мягкий, хриплый, проникающий под кожу. — Я так сильно разозлился, невероятно сильно. — На… — На всех, — Тэхен поднимает взгляд, говорит открыто, прямо. — Сначала на психиатра, конечно, вылил на него все, что сидело внутри, обвинил во всем на свете. Он тогда так смотрел на меня… В общем, как и я сейчас смотрю на таких же людей, — слегка горько усмехается, устремляя взгляд в потолок. — Как на слишком отчаявшихся, прячущих злость на себя, отражающих ее на других. Но главное – вина. Я обвинил всех вокруг, но всегда знал, что виноват лишь я один. Нет, Чонгук, — он вновь переводит на него твёрдый взгляд, и тот закрывает рот, так и не озвучив очевидное. — Прости, солнце, но… — он обводит его слегка печальным взглядом. — Не получится. Это ничего не даст. Чонгук поджимает губы, громко сглатывая, и придвигается как можно ближе, прижимаясь всем телом, утыкается носом в шею. Он понимает. Это не тот случай, где фраза «ты не виноват» хоть что-то решит. Это сидит слишком глубоко, слишком долго и слишком запутано. А Чонгук понятия не имеет, как такие вещи распутывать. Знает это только сам Тэхен. — Как можно было догадаться, это стало причиной почему я стал психиатром, — продолжает он, мягко перебирая чужие пряди на затылке. — Многие бы возненавидели эту профессию, но мне захотелось доказать, что я могу лучше. Захотелось спасти таких же, как я сам. У меня было много людей с шизофренией и было сложно привыкнуть вначале, но все шло хорошо. Я даже думал, что мои новые победы перекроют ту страшную потерю из прошлого, — снова горько усмехается, голос слегка хрипит, когда он продолжает. — Но ни одну травму нельзя просто перекрыть. Она будет проследовать тебя, пока полностью не появится в твоей жизни, а ты не столкнёшься лицом к лицу со своими страхами. Мой страх выглядел просто. Женщина возраста моей мамы, диагноз – шизофрения, — он ненадолго замолкает, делая глубокий вдох, прикрывая глаза, и вновь поднимает взгляд к потолку, теснее прижимая к себе Чонгука. — Совершила самоубийство, — он чувствует, как чужое тело вздрагивает, но все равно продолжает. — И сын подросток, обвиняющий меня во всех грехах мира. И, слушая все обвинения, думал я вовсе не о чужой матери. Он чувствует, как Чонгук полностью перебирается на него, накрывая своим телом, и обхватывает лицо ладонями, покрывая каждый сантиметр поцелуями. Каждый из них щекочет рёбра, заставляет сердце сжиматься, каждый словно говорит: «я люблю тебя», «ты ни в чем не виноват», «ты спас столько жизней», «ты молодец». Тэхен чувствует и от этого ему снова хочется плакать. — Это должно было когда-то произойти, — и теперь понятно что именно. Чонгук думает так же: это не прошло бы бесследно. Даже странно, что столь похожий случай произошёл только сейчас. Он в этом не признается, но ему до сих пор страшно не верится в то, что ему рассказал старший. Он и представить себе не мог, что тот такое пережил, это же… Просто безумство. Увидев такую картину можно легко сойти с ума, Чонгуку панически страшно даже думать об этом, а Тэхен это перенёс. Видел своими глазами, а потом встретился со своим прошлым в настоящем. Не удивительно, что он не выдержал и замкнулся, Чонгуку свои обиды кажутся сущим пустяком по сравнению с таким кошмаром. Никто не должен с таким сталкиваться. Но, что подтверждают слова Чимина, в жизни такого намного больше, чем кажется. Чем хотелось бы. — Обещай, что расскажешь Чимину, — голосом, не терпящим возражений, взглядом прямо в душу. В глазах напротив мелькает страх, но тут же заменяется смирением. Он просто устал. Невероятно сильно устал. — Я могу пойти с тобой, если ты, конечно… — Да, — быстро звучит ответ, и у Чонгука перехватывает дыхание. — Спасибо, — за открытость, за доверие, за глубину, вложенную в это «да». За его ценность. Время давно перевалило за полночь, скоро, наверное, рассвет, но они этого не чувствуют. Есть лишь родной человек, ощущение дома, тишина, мрак, скрывающий всё сокровенное, что открывают друг другу. Ночью все замки снимаются, сердца встречаются, чувства находят ответ, растворяясь в понимании. Тэхен вдруг прищуривается, одной рукой прижимая Чонгука ближе к себе, другой зарывается в чужие волосы, зачёсывая их назад, и внимательно вглядывается в глаза. Куда-то очень, очень глубоко, куда только он может смотреть. Где только он может видеть. — Расскажешь мне? — возвращает недавнюю фразу, и в ней так же звучит все: откроешься, доверишься, поделишься? — Что? — тот слегка хмурится, опуская взгляд. — Чонгук. От этого тона невозможно ничего скрыть. Да и не нужно больше. Скрывать что-то теперь до дрожи страшно. — Мне… — он тяжело вдыхает и все же поднимает взгляд обратно, натыкаясь на прямой, внимательный, открытый. — Если честно, мне кажется чертовски глупым все, что чувствовал я, по сравнению с этим. — Но мы не будем так думать, хорошо? — голос мягкий, ласковый, движения в волосах успокаивающие, приятные. — Мне важны любые твои чувства. Абсолютно все. Сейчас все хорошо. Но позже твое поведение изменится, ты подсознательно будешь ожидать… повторения. Прости меня. — Нет, Тэхен, все… — Прости меня, Чонгук, — взгляд становится серьезным, брови слегка хмурятся, голос пробирает до костей. — Не делай вид, что так просто забыл. Это невозможно, какой бы ни была у меня причина. Не скрывай свою боль, пожалуйста. — Хорошо, — он тяжело выдыхает и перекатывается на бок, рядом с Тэхеном, повернувшимся к нему. Тела переплетены, как и души, и они снова ощущают насколько близки. Тэхен, кажется, его мир. А значит бояться нечего. — Я думал, что ты разлюбил меня, — слова отчего-то режут сильнее, чем должны. Тэхена. — Думал, что надоел, что больше тебе не нужен. Было больно говорить тебе о своих чувствах, больно пытаться поддержать или поговорить, больно видеть тебя таким, больно чувствовать безразличие, больно врать другим, — солёные капли разбиваются о подушку, прямо как два сердца, принадлежащих друг другу, чувствующих каждый чужой удар, каждую царапину. — И… Взгляд опускается вниз, слова невозможно произнести, горло сдавливает и сердце сбивается с ритма, когда Чонгук поднимает запястье на уровень чужих глаз. Кажется, что Тэхен понимает сразу, но поверить не может. Он перестаёт дышать, сильно жмурится, а потом резко, коротко выдыхает, словно ударили прямо в грудь. Чонгук знает, как это больно. Паническая атака тому доказательство. Его вторую руку тоже поднимают, задирают рукава на обеих, судорожно гладят, обводят нежную кожу пальцами и прижимаются тёплыми губами к левому запястью. Целуют ровно столько же, сколько шрамов, нежное прикосновение остаётся на каждом, разливаясь теплом по всему телу. Чонгук испытывает нежность к этому человеку несмотря ни на что. — А когда я ушёл, — совсем тихо продолжает он, заворожённо следя за чужими действиями. — Прошло какое-то время и… я начал себя так сильно винить, — его руку перехватывают и нежно сжимают, сплетая пальцы. — Думал о том, что пообещал то, что в итоге не смог выполнить, а Чимин сказал, что… — Чимин? — Тэхен слегка хмурится, останавливая движение руки в чужих волосах. — Я был у него сегодня, — натыкаясь на немой вопрос он продолжает. — Думал, он может помочь тебе, но, если честно, скорее всего просто хотел хоть немного к тебе приблизиться. Даже через других людей. Губы Тэхена поджимаются и он медленно подаётся вперёд, касаясь носом чужого. — И Чимин сказал, что… — он поднимает тяжелый взгляд, смотрит прямо, считывает каждую реакцию. — Что все обещания, касающиеся чувств, – пустой звук. И что ты знаешь это. Тэхен прикрывает глаза, ресницы слегка дрожат, когда он делает глубокий вдох, откидывая голову назад, а потом серьезно смотрит в ответ. Выводы напрашиваются не то чтобы радостные. Чонгук усомнился во всем что было между ними и, скорее всего, посчитал себя глупым. Это то, о чем старший и говорил. Со временем это непременно вылезло бы в серьезную ссору. — Чонгук, ты должен понимать, что… — он тщательно пытается подобрать слова, замечая, как младший напряжен. — Вечных чувств, может, и не существует, можно сказать, что человек над ними не властен и это будет правдой, — чужой взгляд темнеет, губы поджимаются, поэтому Тэхен спешит продолжить. — Но многое, если не все, зависит от нас самих. Отношения – не простая вещь, как ты можешь заметить, Гуки. Несомненно невероятная, вызывающая неповторимые чувства, и ничем не заменимое счастье, но… Это не лотерея и не везение, — чужие брови слегка хмурятся, но плечи медленно расслабляются, словно тот ещё не решил, что именно значат слова Тэхена. — Отношения рушатся, если над ними не работать. Чувства пропадают, когда появляется неуверенность, страхи, недосказанность. Мозг всего лишь пытается облегчить тебе жизнь, если ты не можешь открыто поговорить с другим человеком, он просто стирает твои чувства, отдаляет тебя, заставляет думать, что любовь прошла, чтобы не было так тяжело это переносить. В последствии, это становится правдой. Поэтому важно учиться разговаривать. Думаешь, я просто так тебя об этом прошу, — он мягко усмехается, щуря глаза, и заправляет чужую прядку за ухо, играясь с волосами. Чонгук не думал, что просто так. Только действительно осознать, какие могут быть последствия, смог только сейчас. И из-за этого вина накрывает с большей силой. — Я должен был быть рядом, — надломленным голосом произносит, поднимая уязвимый взгляд на Тэхена. — Если бы я не ушёл… — Если бы ты не ушёл, ты бы истощился сам, — отрезает Тэхен, прямо смотря в ответ. — Мы оба потерялись бы окончательно и никак не смогли бы помочь друг другу. Чонгук поджимает губы. — Но я пришёл в последний момент, — перед чем говорить страшно. — А меня не было вовсе, — он вновь подносит чужое запястье к губам и Чонгук затаивает дыхание. — Главное только то, что такого не повторится, да? — его ладонь мягко ложиться на чужую щеку, медленно поглаживая. — Мы оба столкнулись с чем-то, но смогли выйти из этого вместе, и сможем делать это и дальше. Больше ничего не имеет значения. Он видит, что Чонгук расслабляется, но в глазах все ещё тлеет огонёк неуверенности, поэтому он двигается ближе, обхватывает лицо ладонями, и заглядывает прямо в глаза. — Ты и представить себе не можешь насколько сильно помогаешь мне, Чонгук, — слова искренностью растворяются в воздухе, младший чувствует их самой душой, в груди щемит. — Ты – единственное, благодаря чему я держался все это время, что помогло мне преодолеть страх. Я даже самому себе никогда не говорил того, что сказал сегодня тебе. Без тебя я бы никогда не справился. Ты важен мне, ты нужен мне, — на грани слышимости, на грани чувств, в полной темноте, где светятся лишь чужие глаза. — Ты мой мир, Чонгук. Ты – моя вселенная. И это правда. Мира Тэхена не существует без Чонгука. Без него там просто пустота, тьма, серость. Нет ни счастья, ни горя, нет абсолютно никаких чувств. Мир Тэхена красит лишь Чонгук. Своими глазами, вмещающими в себе столько звёзд, своими мягкими улыбками, искренними эмоциями, безграничной любовью и даже застывшими слезами, которые Тэхен нежно вытирает большими пальцами, натыкаясь ими же на легкую, уставшую, но искрящуюся настоящим, ничем не поддельным счастьем, улыбку. Он целует ее, чтобы перенять все чувства себе, ощутить их вкус, разделить любовь на двоих. В тишине звучит столько признаний, сколько никогда не будет произнесено вслух и Тэхен слышит их в каждом вздохе, видит в каждом взмахе ресниц, чувствует в каждом движении губ. Тэхен чувствует его всего, а Чонгук чувствует в ответ. Простая истина в том, что они любят. До бесконечности. И бесконечность вечность будет отражаться в их глазах.                                

***

«Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно».

Эмилия Бронте «Грозовой перевал».

Чонгук мягким взглядом следит за что-то активно рассказывающей девочкой на руках у Тэхена. Та эмоционально шепчет ему на ухо, они с важным видом что-то обсуждают прямо посреди парка, словно секретничают, но постоянные взгляды в сторону Чонгука с головой их выдают. Тёплые взгляды. А у Чонгука внутри лишь нежность и любовь, которой столько, что с легкостью можно затопить весь мир. Несколько лет назад закончились консультации Тэхена, связанные с матерью. Чонгук, как и обещал, пошёл вместе с ним, но присутствовал не на всех. Чимин, наблюдающий за тем, как он перенимал все чужие чувства на себя, и в целом, как на него влияло такое состояние старшего, говорил, что такими темпами после Тэхена придётся консультировать ещё и Чонгука, поэтому с некоторых приемов просто выгонял. Процесс лечения был долгим, сложным, со многими трудностями, ставшими на пути, но теперь они умели проходить их вместе. Что бы ни случилось, какие бы эмоции, страхи и боли ни появлялись, они садились всё в тоже положение, но уже в другой квартире, на другой кровати, где соседняя комната служила спальней маленького, прекрасного, красивого доказательства их любви. Их любовь несомненно красива. Сколько бы шрамов она не хранила, сколько бы обстоятельств не преодолевала, любовь – единственное, что оставалось с ними всегда, согревало холодными ночами боли и отчаяния. Самую первую такую ночь, полную сокровенных признаний, Чонгук помнит слишком хорошо. Она осталась в воспоминаниях чем-то драгоценным, чем-то родным, своим. Общим кусочком понимания, открытости, спектром всех возможных эмоций от глубочайшего отчаяния до такой любви, которая не знает границ. Они давно друг для друга нечто большее, чем просто любовь. Это что-то на ином уровне, на настолько родном, что странно, что их тела все ещё раздельны, слишком уж хорошо они друг друга чувствуют, понимают. Страхам и неуверенности давно нет места между ними, сомнения даже близко не возникают в мыслях, они просто уверены: так должно быть. Чтобы вместе, чтобы на уровне понимания, чувств, чтобы беспрекословно, безусловно всегда рядом, ведь жизни друг без друга давно не представляют. Простая истина в том, что представлять и не надо. Чонгука возвращает в реальность звонкий оклик дочери, ее же смех, и тёплый взгляд Тэхена за ее спиной. Младший улыбается непроизвольно, неосознанно, не может не улыбаться, смотря на свой мир, в котором уже давно не только один человек. В котором его смысл жизни смотрит на него двумя любимыми парами глаз. Девочка гордо вручает ему огромную сладкую вату, сообщая, что это подарок, которым они очень хотят показать, как сильно его любят и Чонгук подозревает, что такого размера ваты в киоске нет и уже представляет, как они уговаривали продавца продолжать крутить палочку. Слова она выговаривает не четко, но в сердце разливается безразмерное тепло. Их просто невозможно не любить в ответ. Он с благодарностью оставляет мягкий поцелуй на пухлой щечке, после которого девочка выглядит крайне довольной и говорит, что теперь очередь целовать папу. А Чонгук и не против. Он готов целовать их обоих хоть целую вечность. Хитрая улыбка на лица Тэхена говорит о том, что тот полностью с ним согласен. А ещё в его глазах нечто странное, понимающее. Словно он знает, о чем Чонгук думал до этого, за что благодарен каждый день. Словно думает о том же. И, если бы Чонгук только спросил, то непременно узнал бы, что так и есть. Так всегда и будет. И все пустые обещания о чувствах они определённо сдержат. Ведь простая истина в том, что обещания их совсем не пустые. А наполнены чувствами. А чувства их, несомненно, бесконечны. И бесконечность у них одна. Самая большая из всех.