Боги, похищающие души

      Володя рассказывал это лишь раз, когда они только начали встречаться. Но Эммануэль помнил все в подробностях так четко, будто прошло не почти семь лет, а всего несколько часов. Тогда тоже шел сильный дождь. Тогда ему тоже было страшно. Но Боги так и не явились за их душами.       Дождь отрезает их дом от остального мира плотной завесой. Прячет за собой, и позволяет видеть только свои воды, рекой текущие по окну. Возможно, это могло бы заворожить, если бы не одно НО. Перед глазами блестит молния, и Эммануэль переводит взгляд на потолок, терпеливо считая секунды пугающей тишины.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять.       И будоражащий душу гром, пускающий мурашки по коже, разрывает пространство. Сердце останавливается на миг, уходит в пятки, и возобновляет свой ход с удвоенной силой. Чужие руки сжимают талию крепче, и Эммануэль чувствует приятное тепло от человека, так доверчиво жмущегося к нему.       — Эмани, они все ближе, — шепчет Володя, прижимая голову к чужой груди, вслушиваясь в участившее свое биение сердце. Эммануэль кладет руку на его голову, вплетая пальцы в мягкую шевелюру и слегка сжимая. — Я боюсь, что они явится за мной.       — Не беспокойся, ma douce, — тихо говорит он, обнимая Володю второй рукой, прижимая к себе как можно ближе. Так, будто хочет вплавить его в себя, разделяя этот страх на двоих. Лишь бы его Володе стало легче. — Это всего лишь гром. Скоро будет тихо.       Он мог бы сказать, что это все детские бредни. Беспричинные страхи, и что Володе стоит перестать вести себя, как маленький ребенок. Что он уже слишком большой, чтобы верить в это — двадцать семь лет ведь уже довольно солидный возраст, чтобы боятся каких-то молний и грома.       Но в окне снова виднеется белесый росчерк на небе. И Эммануэль снова прислушивается, задержав дыхание.       Раз. Два. Три. Четыре. И гром оглушает снова. Он становится ощутимее громче. Он приближается, неся за собой лишь страх и желание спрятаться. Залезть под кровать, завернувшись в теплый плед по самый нос, сжаться в маленький комочек, поджимая ноги до груди, и закрыть глаза. Не слышать. Не видеть. Молчать, ожидая конца.       — Они снова близко, — давя ком от подступающих слез в горле, говорит Володя, плотно сжав глаза.       Эммануэль хочет успокоить. Хочет сделать так, чтобы эта легенда воспринималась Володей просто как глупые россказни. Но понимает, что не сможет сделать этого, и потому успокаивает так, как может.       — Спи, mon chéri, — говорит Эммануэль, укрывая их обоих теплым одеялом и наконец прикрывая глаза. — Я защищу тебя, когда счёт дойдет до одного.       — Обещаешь? — с надеждой в голосе спрашивает Володя, отворачиваясь от окна, снова прижимаясь ухом к чужой груди. Сердце Эммануэля трепещет и сжимается, обливаясь кровью.       За окном снова видно молнию. Эммануэль считает, подмечая, что теперь счёт дошел до трёх, и отвечает в унисон с раздавшимся громом. Шепотом, но он уверен, что Володя услышал.       — Promesse.