противоречия

дазай осаму не верит в бога. но каждый воскресный вечер он становится на колени около своей постели и ставит на неё локти, скрепляет пальцы в замок и касается ими лба. губы его, обветренные и искусанные, совсем незаметно размыкаются во мраке, и по тёмной, одинокой и такой холодной комнате разносится едва различимая молитва. осаму молится не за себя; он с тоской и надеждой переводит взгляд на окно, туда, где среди ярких звёзд, окруживших полную луну, слабым светом мерцает крошечная, незаметная звёздочка. дазай растягивает лицо в улыбке, от чего на нижней губе появляется неприятная трещина — он ещё долгое время будет облизывать и покусывать рубец, жалуясь на неудобства. но это будет потом. сейчас осаму медленно садится на кровать и упирает ладони в край жёсткого матраса, чтобы, глядя на эту самую звезду, прошептать задорное: «даже там предпочитаешь не выделяться». эта звезда загорелась в ночь, когда одасаку умер. и её дазай находит быстрее остальных на безграничном небе. дазай осаму не любит острое. но каждый раз, подходя к обветшалому двухэтажному зданию и переступая его порог, он окидывает приветливым взглядом поседевшего хозяина небольшого кафе и заказывает карри. потухшие глаза старика на мгновение встречаются с светящимися от радости глазами юноши, и тишину помещения прерывает тихий грохот посуды. карри давно нет в меню; но осаму всегда заказывает лишь его. дазай качает ногами в воздухе и поднимает голову, рассматривая старенькую, пыльную лампу, свисающую с потолка. как здорово было бы оказаться на её месте… осаму окидывает взглядом лестницу и переводит глаза на появившуюся перед носом тарелку карри. он мешает рис с мясом в соусе, скучающе подпирает щёку ладонью, съедает совсем немного и уходит, оставив деньги рядом с почти нетронутым ужином. дазай осаму не курит. но каждый раз, заходя домой после рабочего дня в агентстве, он следует на кухню и достаёт забытую на подоконнике днём ранее пепельницу. темноту светлячком разрывает секундный огонёк зажигалки; осаму медленно кладёт сигарету на отколотый краешек пепельницы, опускается на стул рядом и прикрывает глаза в ожидании, когда она истлеет. следом поджигается ещё одна; затем ещё, ещё и ещё, до тех пор, пока кухня и комнаты не заполнятся ядовитым дымом, не заполнятся его запахом. дазай смотрит на пустую пачку. дешёвые, неприглядные. но именно их курил одасаку. осаму слегка разгоняет облако дыма около лица и закашливается; кажется, всё-таки придётся открыть окно. дазай осаму ненавидит воспоминания. но каждый вечер, когда выпадает выходной, он сворачивает с дороги, ведущей к дому, и идёт в знакомый до боли бар. бармен не задаёт вопросов; молча кидает круглый кусок льда в гранёный стакан и наливает тот самый виски, вкус которого осаму способен почувствовать, лишь взглянув на бутылку, вкус которого болезненно отзывается в груди, вкус которого так любил одасаку. ровно треть стакана, как по линейке… цвет глаз дазая сливается с цветом алкоголя. цвет его глаз сливался с цветом моря. и неба. и самого дорогого и чистого сапфира. осаму опускает голову и тихо смеётся. когда ода смеялся, на его лице не было ни намёка на смех. но в зрачках его появлялся радостный огонёк, стоило дазаю пошутить, пусть даже не особенно удачно, а анго привычно начать читать нотации. анго… осаму хмурится. ему не место в этих воспоминаниях. не сегодня… он твердит это всегда, сидя в компании самого себя в «люпине». дазай осаму уверен в своей маске. но каждый раз, беря в руки старую фотографию, он смотрит на человека посередине с тоской, сожалением и виной, и чувства эти настолько чистые и искренние, что о них вот-вот можно будет порезаться. осаму не обращает внимания на двух других: себя он день изо дня волей-неволей видит в зеркалах, витринах магазинов, грязных лужах и линзах очков ворчливого куникиды; анго же… дазай хмуро молчит. положив подбородок на руку, большим пальцем проводит по лицу на фото. такое спокойное, собранное. осаму чувствует, как маска его медленно сползает с лица, как губы кривятся, а перед глазами неприятно плывёт. надо же. слёзы. просто солёная вода из глаз, лишний раз напоминающая, что он всё ещё жив. он всё ещё жив, а одасаку уже мёртв. возможно, так и должно быть? теперь он никогда не почувствует той боли, которую чувствует дазай. вероятно, вдвойне. если это его искупление — так тому и быть. осаму вытирает глаза ребром ладони и убирает фотографию во внутренний карман плаща. на левую сторону. дазай осаму предпочитает одиночество. но каждую ночь, ложась спать, он закрывает глаза и обнимает подушку, укутанную в пиджак одасаку. это не может закрыть и часть той зияющей дыры в груди осаму, скорее, наоборот — растягивает её всё сильнее от осознания, что одасаку нет рядом. одасаку уже четвёртый год лежит в сырой земле, наверняка уже в сгнившем гробу, и не думает ни о чём, не чувствует ничего, пока дазай на протяжении четырёх лет приходит к могильному камню и в тишине сидит, привалившись к нему спиной, словно сакуноске сможет увидеть, услышать, почувствовать всё, что желает передать осаму. дазай жмётся носом к ткани, пропахшей парфюмом и сигаретами, пусть и понимает: за такое время запах, очевидно, уже выветрился, и ничто и никто не сможет его вернуть. но мозг заботливо сохраняет этот фантом. порезы, стянутые эластичными бинтами, неприятно саднят, когда осаму сжимает подушку в руках с такой силой, что у человека бы уже давно затрещали рёбра. мысли разрывают голову; его не хватает. дазай осаму убеждён в гибели одасаку. но каждый раз, блуждая среди стеллажей в поисках любимого крабового мяса на пару с кенджи во время обеда в агентстве, пробиваясь сквозь шумную толпу под привычное нытьё рампо, спускаясь в метро нарочито медленно назло расчётливому куникиде, он замирает, останавливая взгляд на медно-рыжих волосах, бежевом плаще, тех самых сигаретах, и взгляд его наполняется надеждой, дыхание перехватывает, ноги сами несутся в сторону этого человека; рот открывается, готовый выкрикнуть такое отчаянное «одасаку!», однако слово это застревает в горле тяжёлым комом, и такой родной незнакомец скрывается навсегда. осаму не позволяет себе раскисать, не позволяет поддаваться иллюзиям — если бы ода был жив, он бы обязательно нашёл его первым. дазай растягивает губы в улыбке в ответ на забавное непонимание коллег, и подмигивает, готовый возобновить работу. на корне языка горчит; осаму через плечо оглядывается назад, и огонёк надежды, так ярко воспылавший секунду ранее, тухнет, как затушенный кончиком ботинка окурок. дазай осаму не умеет любить. но каждый день своего жалкого существования он слышит, как сердце, — или то, что от него осталось, — изнывает, болезненно сжимается и так отчаянно пытается остановиться, когда перед глазами, в мыслях и снах вновь и вновь появляются эти синие глаза. быть может, если бы он был немного смелее, быть может, если бы сказал эти поганые слова… «я люблю тебя, одасаку.»