глаза

прятать цветы, с силой и не щадя себя, выдергивать их из тонких, как красные шелковые нити, ноющих порезов, сидя на холодном и мокром полу ванной, сжимая в руке лезвие, до новых кровавых линий, в попытках заглушить боль, а затем перевязывая все плотными белыми бинтами из аптечки, глядеть на очередные прорастающие стройные зелёные стебельки на запястьях, тяжело вздыхать и прикрывать веки, наконец решаясь с особым усилием дёрнуть за все никак не желающую вылезать ромашку, для коу минамото вовсе не больно и не трудно. ронять лезвие с характерным звоном на белую с красными разводами плитку, съезжать вниз по стене, медленно отбирающей его тепло, и оставляя после себя темные кровавые потёки и горстку упрямых грязных лепестков в углу ещё проще. от боли ему хочется кричать, но он сжимает бинты и потертое лезвие в ладони ещё сильнее, и поверх старых белых шрамов накладываются свежие, почти что невыносимо болящие маленькие ранки. мальчик шипит, стискивает зубы крепче, а когда негромкий вскрик уже готовиться прозвучать и эхом оттолкнуться от стен старой ванной, он кусает указательный палец и зажмуривается. на пол капает кровь. под утро он обязательно вымоет до блеска каждую плиточку, отчистит каждый потек от белоснежных стен, лишь бы тиара думала, что все в порядке, лишь бы тэру ни о чем не догадался, лишь бы семпай продолжала весело смеяться и улыбаться, как раньше. правда сейчас он подносит лезвие ближе к тонкой коже рук, пальцы-предатели все не перестают дрожать, и он мажет мимо проглядывающих и выпирающих ещё совсем зелёных стебельков, попадает прямо по голубоватым венам, кусает палец, часто-пречасто моргает, убирая соленые слезы, вместо того, чтобы пресечь попытку захвата проклятыми цветами ещё одного участка кожи. он кашляет, и это кажется самым громким звуком, который он когда-либо слышал. он оглушает, приводит в чувство. экзорцист дрожа, задыхается и выплёвывает спутанные комки сырых и бордовых лепестков. горло сжимает, а в груди отдает пожалуй даже сильнее. ему чудится, что сердце, спутанное стеблями перестает работать, а каждая часть тела вдруг начинает болеть ещё ужаснее, будто он защемил что-то важное и теперь будет обречён сидеть в такой глупой неудобной позе, пока не умрет от потери крови, если это вообще когда-то случится. он судорожно глотает воздух, вдох, выдох, вдох, выдох. горло словно склеено, дышать практически невозможно, и он наклоняется вперёд, вместе с блевотиной выплевывая очаровательные ромашки покрупнее. он — экзорцист семьи минамото, он должен помочь каждому, спасти всех, пожертвовать своей жизнью с лёгкой невесомой улыбкой на лице, защитив дорогих ему людей или первого встречного. он должен жить, он должен проснуться в шесть утра и приготовить тиаре и тэру завтрак, он должен убраться на кухне, заново помыть пол в ванной и пойти в школу. он обязан продолжить жить. ему надо спасти ясиро-семпая, посмотреть в ее благодарные глаза, порадоваться вместе с ханако-куном, а если при этом ещё и удастся завоевать доверие старшего брата, то он будет чувствовать себя одним из счастливейших людей на земле, а потом ещё надо будет одолеть призраков академии и обязательно сделать что-то для исполнения желания того парня, обязательно… брови от удивления лезут на лоб, на его глазах острые кончики стеблей натягивают кожу на руке и она рвется с кровавыми брызгами во все стороны. коу закрывает глаза, игнорируя, как с невероятной быстротой распремляется цветок, как ещё жёлтые листики темнеют, расправляются, и как гордо поднимается над лужами крови на полу, кучами ваты и бинтов цветочная головка. как будто из ниоткуда возникают белые лепестки, и видно как по ним растекается красный, как изменяет свой яркий цвет сердцевинка. коу просто закрывает глаза. у него еле получается поднять слипшиеся веки, на ум все приходят образы мицубы, и цветок будто набирается сил, поглощая всю кровь из него. в глазах темнеет, а в голове, все обгоняя друг друга, проносятся образы лучшего женственного идиота, которого он когда-либо встречал в своей жизни. он вспоминает тепло его рук, малиновые мягкие волосы и то, как он улыбается, как держится за последнее, что у него осталось от этого мира — хрупкую фотокамеру, как он в последний раз говорит ему, что они ещё увидятся завтра, как его прекрасные большие глаза до краев наполняются ужасом, как где-то на их дне на сотую долю мелькает надежда. он помнит собственное бессилие, то, как от хриплых звуков радиоприемника с хрустом ломается чужая шея, как уже холодное тело призрака протыкает чей-то нож. он помнит насколько пустыми стали его глаза, бездонную дыру в его груди, и слезы начинают литься по его щекам в несколько раз сильнее. коу не находит сил подняться. боль сковывает его тело все сильнее, порезы жгут ещё более невыносимо, а ручей крови заливает замазку между плитками. а в мыслях только его глаза, смотрящие на него тогда, умоляющие, просящие. он чувствует, как ромашки прорываются через белую кожу его шеи, как опутывают ключицы, как сдавливают его горло настолько, что становится невозможно дышать. коу хрипит, дыхание прерывается чаще и чаще, а он лишь терпит, не думает о синяках, крови в ванной, шрамах на его теле. он теряет сознание от боли, все ещё сжимая зубами чертов палец. он не видит ничего кроме выразительных глаз перед собой. они глядят сквозь его душу и словно все ещё ждут его. почему ты не помог ему, коу? почему ты не пожертвовал жизнью ради него? почему ты позволил умереть ему на твоих руках? почему ты позволил себе прижимать безжизненно повисшую голову мицубы, смотреть, смотреть, смотреть и ждать, что вот-вот из-под спутанных прядей на тебя снова посмотрят эти невероятные глаза, что он очнётся и хрипло назавет тебя балбесом или дураком? и ты ведь не выполнил долг экзорциста семьи минамото, точно, что ты скажешь брату? как ты будешь просить прощения у мицубы? как ты снова сможешь взять сестрёнку на руки? как ты спасёшь семпая? как ты поможешь всем им, коу? как ты думаешь, насколько мицуба ненавидит тебя? стебли ромашек, путаясь между собой, ползут вверх, минуя сухие губы, направляясь к закрытым глазам. словно все проросшие когда-то под его кожей цветы ползут вверх, стремясь пролезть под его веки, сжать глазное яблоко и опутать мышцы, чтобы новые цветы со свежей силой набросились на него. ромашки опутывают все его тело, глупую серёжку безопасного дорожного движения, лезут вдоль вен и артерий, опутывают шею, забивают собой горло и, будто сходя с ума, прорывают кожу век, заполняя все вокруг кровью. вместо когда-то задорных зрачков распускаются ромашки с розовыми разводами на лепестках и с невероятно жёлтыми сердцевинами в центре. и как ты теперь посмотришь ему в глаза, Коу?