Over the Seas and Far Away //За Морями и Далеко-далеко

четыреста семнадцать

–Эй, Иваизуми, ты уже вышел из офиса? Или ты забыл, что сегодня твой драгоценный школьный товарищ по команде женится? Иваизуми выходит из такси в Икебукуро, выпрямляет свой галстук и прикладывает телефон к уху снова. Ему некомфортно в этой строгой одежде, и вокруг него так много людей, что ему тяжело ориентироваться в этом незнакомом городе. Он широкими шагами входит в вестибюль, игнорируя вопросительные взгляды портье, пока он шел к лифту. –Да, да, помню. Я уже в отеле. Сейчас поднимаюсь, Ханамаки. –Черт, ты уже опаздываешь! И вообще я думал, что мы могли бы собраться вместе и выпить перед началом церемонии как в старые добрые, – Ватари разочарованно вздыхает, его голос приглушил громкоговоритель, – ладно, в принципе мы можем собраться после церемонии. Мы не виделись после окончания третьего курса, да? Это около семи лет получается? –Кто бы мог подумать, что Мацукава будет первым из нас, кто женится, ха-ха! Подумать только, в старших классах он был против брака! –Да, я так взволнован нашей встречей! Интересно, какие новые приемы вы освоили за эти несколько лет! –Яхаба заливается энтузиазмом, очевидно, все еще пылая от любви к волейболу, хоть и прошло около четырех лет с тех пор, как он последний раз бросал мяч. Голос Ханамаки прорезается сквозь суету и хихиканье толпы. –Иваизуми, разве ты не получил приглашение в сборную вместе с Ойкавой? Я могу понять почему Ойкава не принял, но почему – ты? Иваизуми нетерпеливо ждет, пока цифры на мониторе медленно ползут от 35 к 1. Он чувствует себя слишком неуместным в этом отеле с высокими потолками, роскошной мебелью и чрезвычайно красивыми люстрами. –Серьезно, Ханамаки, ты хочешь допросить меня сейчас? Мы встретимся буквально через несколько минут, оставь свои вопросы на потом, –Иваизуми раздраженно цокает языком и начинает притоптывать ногой, –но я не жалею о своей карьере сейчас. Двадцатипятилетний и работающий в одной из топовых кампаний в Токио Иваизуми не находит причин жаловаться на свою жизнь. Но иногда, когда он один, он задается вопросом, почему он не стал тренером по волейболу, как Мацукава(может, тогда он женится) или быть в какой-нибудь национальной команде, как Ойкава. Ему будет нравиться бегать по корту, подпрыгивая, чтобы отбить каждый мяч, который Ойкава посылает ему. Ему будет нравиться то веселье и смех, которые у него были в те мимолетные дни старшей школы. И он будет рад найти выход из этой обыденной жизни, пока он пытается устроиться на работу. Но он остался позади. Ойкава внезапно взял и переехал в Америку после выпуска и единственная вещь, которую он оставил –записку с извинениями, адресованную ему –прекрасно справляясь в команде без него (даже не в японской команде), но для Иваизуми все по-другому. Для него нет смысла быть в команде без Ойкавы. Для него нет смысла в волейболе, если Ойкава не подает ему. Вот почему он не может вынести и вида волейбольного мяча или имени Ойкавы, мелькающего на экране его мобильного. И вот так они потеряли контакт после выпуска. Это смешно, как хрупка была их дружба. Прекрасное доверие, как называл это Ойкава. Иваизуми усмехается. Это больше похоже на прекрасную недолговечность. Лифт открывает свои двери в деревенском стиле с очаровательной мелодией, и Иваизуми отходит, чтобы люди внутри смогли выйти. Его взгляд опускается на пол, подсчитывая количество ног, которое он видит. Две неловко повернутые ноги останавливаются прямо перед ним, будто их владелец собирался уйти, но колебался. Иваизуми поднимает свой взгляд. –Прошло много времени, Ива-чан. Иваизуми поднимает голову, слыша это раздражающе знакомое прозвище, и видит Ойкаву во всей красе с той же ухмылкой, хоть и выглядящего истощенно и тяжело опирающегося на старую трость. –Ты скучал по мне?

четыреста десять

Иваизуми ненавидит то, как легко Ойкава может вернуться в его жизнь и все еще знать его лучше всех, даже несмотря на все мельчайшие изменения, которые он перенес за семь лет, будто Тоору никуда и не уезжал. Он ненавидит то, что он не может долго сердиться на Ойкаву. Он ненавидит, как он идет в ногу с Ойкавой. Он ненавидит, как он любит улыбки Ойкавы. –Ива-чан, может, потом пойдем на летний фестиваль? Там будет якисоба, сахарная вата и фейерверки! Но больше всего он ненавидел то, как сильно он по нему скучал. –Нет, –Иваизуми ворчит, яростно печатая в своем ноутбуке, –мне нужно завершить одно дело, и если ты не заплатишь мне 3 миллиона йен, то я не уйду, пока не закончу. Ойкава разочарованное откидывается на спинку дивана. Он поджимает под себя ноги, заставляя раскачиваться диван взад-вперед. –Это так грубо, Ива-чан! Я не видел фейерверки так долго, и там должны быть яблоки в карамели. Я хочу яблоко в карамели! –Прекрати ныть, как ребенок, Дурокава. Ты меня только отвлекаешь! Брюнет сокрушенно вздохнул и откинулся на сиденье. –Если ты отведешь меня на фестиваль, я буду тихим. –Ты думаешь, я тебе поверю? –Если ты отведешь меня на фестиваль, то я сделаю все, чтобы ты никогда не забыл сегодняшний день. –Очень подозрительно. Даже не рассчитывай. –Ива-чаааан! Пожалуйста, не бросай меня! –кричит Ойкава, протягивая руку за спинку дивана, чтобы вцепиться в плечи Иваизуми. Но почти достигнув своей цели, он теряет равновесие и падает спиной с дивана на покрытый ковром пол, его рука умудряется задеть стакан, неустойчиво стоящий на краю кофейного столика. Его трость с шумом падает рядом, напоминая о его травме. –Что ты делаешь, Дурокава? Хватит двигаться со своей вывихнутой лодышкой, –Иваизуми выругался, швырнув тряпку, которая упала Ойкаве на лицо, – Серьезно. Посмотри, твои бинты развязались. Сядь ровно и дай мне перевязать их. Ойкава подбирает тряпку и пытается вытереть свою уже промокшую рубашку. –Все в порядке, Ива-чан! Я могу сделать это сам позже! –Сядь. Ровно, –Иваизуми плюхается на подушку перед ним и выпрямляет поврежденную ногу Ойкавы так, чтобы она удобно лежала на коленях первого. Ловкими, удивительно мягкими пальцами Иваизуми разворачивает кремовые бинты. –Хорошо заживает, неправда ли? –коротко вмешивается Ойкава и Иваизуми сдержанно кивает, хоть и не в полном согласии. Нога опухла от лодыжки до самых пальцев, где синяк переходит от желтовато-пурпурного в розовато-красный оттенок. Иваизуми невольно отворачивается, но знает, что лучше не спрашивать, что произошло. Но как обычно, Ойкава видит его насквозь. –Я потерял равновесие и упал во время матча. Но все не так плохо, как кажется! И если не считать того, что со следующей недели мне нужно будет ходить на сеансы физиотерапии, а еще какое-то время я не смогу участвовать в официальных матчах, то я ничего не теряю. Правда! Иваизуми насмехается над нервной ноткой в голосе Ойкавы и щиплет того за нос для снятия напряжения. На мгновение он задумывается не лжет ли Ойкава, потому что травма не похожа на результат простого падения, но вопрос не озвучивает. Ощущение будто он не хочет знать ответ на этот вопрос. –Давай, пойдем. Самое время для фейерверков! –А мы идем? Даже если ты буквально только что был против? А как же работа, Ива-чан? –Я могу закончить остальное, когда мы вернемся, – Иваизуми помогает Ойкаве подняться и подает ему трость, прежде чем отвернуться и сохранить наполовину законченную работу, –Или ты не хочешь идти сейчас? –Хочу! Я определенно собираюсь пойти, если идет Ива-чан! –Хорошо, тогда мы пойдем к святилищу. На фестивале достаточно много людей, и я не могу позволить тебе ковылять с твоей ногой. –Но количество ступеней к святилищу… Иваизуми захлопывает экран своего ноутбука и протягивает руку перед Ойкавой, чтобы взять ключи от дома и бумажник. –Тогда я понесу тебя и вверх, и вниз по лестнице. Ты же не будешь жаловаться? По лицу и шее Ойкавы разливается жар, и он тут же опускает взгляд, непреднамеренно позволяя своему лбу коснуться плеча Иваизуми. Он остается в таком положении, пока не слышит металлический звон ключей. Затем он отстраняется и одаривает своего лучшего друга яркой, неподдельной улыбкой. –Нет, вообще нет! Иваизуми клянется, его сердце пропустило удар.

триста девяносто восемь

–Ойкава-сан, вы делаете это уже на протяжении двадцати минут. Давайте отдохнем, ладно? –физиотерапевт постукивает кончиком ручки по краю своего блокнота и посылает ему дружелюбную улыбку. В ответ Ойкава коротко кивает и цепляется за столбы по обе стороны от него, изо всех сил пытаясь сделать хотя бы еще один шаг, но его поврежденная нога отказывается двигаться с места. Он пристально смотрит на свою забинтованную лодыжку и раздраженно цокает языком. –Ойкава-сан, я… я правда думаю, что пора остановиться! –Но если я не буду это делать, то перестану ходить через пару месяцев, верно? –Даже если и так, это не повод перенапрягаться! Если вы снова повредите лодыжку, вы не сможете ходить неделями, не говоря уже о месяцах! Ойкава тихо хихикнул. –Я всегда был из тех, кто выбирает большую картину. –Ойкава-сан! –физиотерапевт непреднамеренно повышает голос, –Пожалуйста! Иваизуми проскальзывает в кабинет через заднюю дверь в тот момент, задыхаясь из-за спешки после работы. Глаза физиотерапевта загараются при виде Иваизуми, и он немедленно просит о помощи. –Пожалуйста, помогите мне остановить его. Лодыжка Ойкавы-сана не выдержит большего сегодня! –Все в порядке. Еще немного, –Ойкава настаивает и делает большой смелый шаг вперед, но его скользкая от пота ладонь соскальзывает, заставляя его тело наклониться вперед. Он обнаруживает, что падает на пол с невероятной скоростью. Кажется, что все вокруг него движется слишком быстро – удивленное лицо физиотерапевта, когда ее планшет выскакивает из рук, крики дургих пациентов и тепло под его телом, когда Иваизуми ловит его, спасая от падения. Портфель Иваизуми с грохотом падает на пол чуть позади них, и стопка документов вываливается из него. –Агх, Дурокава, тебе же сказали остановиться. Не заставляй себя. И перестань добавлять мне работы, я так устал, пока бежал сюда, идиот. Проходит минута, прежде чем брюнет может сформулировать внятный ответ. –Д-да, –отвечает Ойкава, его зрачки расширены из-за выброса адреналина, а голос хриплый, –мне очень жаль. Я пойду домой. Физиотерапевт поднимает ее планшет и отряхивает его от пыли. –Не перенапрягайте ногу следующие два-три дня, Ойкава-сан. Будет очень плохо, если состояние ухудшится. Не забудьте, наша следующая встреча состоится в следующую среду. С помощью Иваизуми Ойкава смог подняться на ноги и, прихрамывая, пошел к трости. Иваизуми быстро собирает все в свой портфель, собирает вещи Ойкавы в углу и терпеливо ждет, пока тот подойдет к нему. –Мы поедем домой на такси. Я закажу, –Иваизуми кричит через плечо и спешит вперед, чтобы вызвать лифт. Ойкава идет за ним медленно, изредка спотыкаясь, с искаженным лицом от боли. Он пробует идти быстрее, но делая шаги меньше. –Все в порядке, я могу пройтись. Станция не так уж далеко отсюда! Иваизуми закипает. –Физиотерапевт сказала тебе сбавить обороты. Я больше не позволю тебе гулять сегодня. –Н-но Ива-чан! –Нет значит нет. Или ты хочешь нанести себе такую травму, что больше не сможешь играть в волейбол? Или ты забыл, как твои сокомандники переживают и ждут, когда ты вернешься? Раздается звонок, оповещающий дуэт о прибытии лифта. Двери пустого лифта открываются, и Иваизуми шагает вперед. За ним с шумом падает трость Ойкавы, и Иваизуми отводит свой пытливый взгляд. Громкость голоса Ойкавы падает до шепота. –Не похоже, что они ждут… Глаза Иваизуми расширяются, но он не спрашивает. Обычно Ойкава не показывает свои слабости, но когда показывает, то часто как запоздалую мысль, и Иваизуми хочется верить, что эта часть Ойкавы не изменилась. –Неважно, что ты говоришь, сегодня мы берем такси, –Иваизуми пожимает плечами, придерживая лифт, пока Ойкава не поднимет свою трость и не ввалится внутрь, –но так как завтра суббота мы можем прогуляться по парку после завтрака. Ты же не возражаешь? Глаза Ойкавы загораются от такого предложения, и болезненное выражение лица сменяется его обычной улыбкой.

триста пятьдесят два

Идет дождь. Иваизуми, как всегда, сидит перед ноутбуком, печатая очередной отчет, который он должен представить к концу недели. Звук клавиатуры выводит Ойкаву из себя, он сердито сдавливает волейбольный мяч в руках, который нашел под диваном. –Хей, Ива-чан, Ива-чан, отбей! –Ойкава с предельной точностью выставляет запястья вперед, посылая мяч морщащемуся Иваизуми. Наполовину сдутый мяч на какое-то время зависает в воздухе, прежде чем упасть под неудобным углом на пол, но Иваизуми все равно смог поймать его, –Э… почему ты не отбил его. Это было бы хорошей практикой! Иваизуми смотрит на Ойкаву сверху вниз, подумывая как можно отправить ему мяч в лицо, но он сдерживает свое желание. Он не может принести еще больший вред Ойкаве. Хотя лодыжка заживает достаточно хорошо, доктор порекомендовала использовать инвалидное кресло, что означает, что, вероятно, что-то все еще не в порядке, и, прежде чем Иваизуми узнает, что именно не так, он клянется, что не собирается принести Ойкаве больший вред. –Если ты хотя бы поцарапаешь мою мебель, клянусь, я заставлю тебя заплатить за ремонт. Брюнет дуется и показывает язык, перегибаясь через подлокотник инвалидного кресла, чтобы ущипнуть Иваизуми за щеки. –Серьезно, Ива-чан, в последнее время ты такой подлый! И вообще наполовину сдутый мяч не принесет вреда даже мухе! Почему ты, хотя бы, не содержишь мой подарок десятилетней давности в хорошем состоянии? Иваизуми улыбается со страдальческим выражением лица. Ойкава отводит взгляд. –Слушай, Ива-чан, тебя стоит попасть в сборную Японии! –Я даже никак не занимаюсь кроме бега по субботам. С чего ты вообще взял, что они возьмут какого-то старого офисного работника вроде меня? –Что ты имеешь в виду под «старым»? Двадцатипятилетний не значит старый! Или ты хочешь сказать, что я старый? –огрызается Ойкава, надувшись. Он разворачивает свое кресло так, чтобы можно было кидать ножи в спину Иваизуми, не напрягая шею. Темноволосый парень усмехается на чувствительность Ойкавы к теме его возраста. –Серьезно, почему ты ведешь себя как старая бабушка? –Только, потому что ты не тактичен! Все так же, как в те вечера в начальной и средней школе, когда они устраивали еженедельные ночевки и тратили всю ночь, непрерывно подшучивая над какой-то незначительной темой, пока сон не унесет их разум. Но сейчас все по-другому. Они старше, а это подшучивание¬ –способ Иваизуми сменить тему, но он знает Ойкаву достаточно хорошо, чтобы знать, что тот вернется к этой теме. –Я хочу снова увидеть, как Ива-чан атакует. Этот разбег, эту стойку перед прыжком. Момент, когда ты в самой верхней точке своего прыжка, момент, когда твоя рука соприкасается с мячом. Удивленное выражение лица у соперников, когда ты пробиваешь их блок и зарабатываешь очко. Я хочу увидеть это все снова. Тишина. Иваизуми не знает, что сказать. Слова в его голове складываются в предложения, которые звучат ужасно неправильно, затем снова распадаясь на отдельные слова. Он сжимает руки в кулаки и тяжело вдыхает. –Даже если тот, кто пасует мне, не ты? Иваизуми знает, что неправильно так говорить, когда на лице Ойкавы проявляется обида, но он не жалеет о сказанном. Этот вопрос он хотел задать Ойкаве несколько лет назад, когда тот без предупреждения уехал в Америку. Он не может жалеть о том, что сказал сейчас. Он не позволит себе. Ойкава опускает взгляд в пол и вздыхает. –Да. Каким-то образом он знает, что Ойкава пытается сдержать эмоции, что он имел в виду не совсем то, что сказал только что, но гнев, растущий в Иваизуми, мешает ему утешить другого. Вместо этого, он берет ключи с журнального столика и выходить из квартиры, хлопая дверью, и начинает бежать так быстро, как он мог в сильный дождь. Это смешно. Он знает, что вымещает свой гнев на Ойкаве, но ничего не может поделать с этим. Равномерный ритм капель воды, падающих на макушку, очищает голову от ненужных мыслей, жидкость заставляет волосы прилипнуть к лицу, смешиваясь со слезами и соскальзывая с подбородка. Ойкава остается в квартире, в жарком тепле, на своем инвалидном кресле. Он не гонится за ним и не преследует. Он знает, что не догонит его, только не на инвалидном кресле. –Я просто обуза, верно, Ива-чан?

триста двадцать четыре

Десять минут девятого. Раздается звук поворачивающегося ключа, и Ойкава разворачивает свое кресло так, чтобы выехать из кухни и оказаться в дверном проеме. Он ловит взгляд Иваизуми, который стягивает ботинки и стряхивает снег с пальто. –Добро пожаловать домой, Ива-чан? Что бы ты хотел сделать сначала: принять ванну или поужинать? –Ойкава жестом указывает на стол, уставленный едой, которую он приготовил: темпура, жареная курица и любимое блюдо Иваизуми –тофу агедаси. –Или меня~? –Заткнись, Дерьмокава. Ты отвратителен, –Иваизуми бросает свое пальто, и оно прилетает в лицо Ойкаве. Брюнет ворчит, бросая пальто, которое приземляется у него на коленях, на спинку дивана. Но оно только ударяется о спинку и кучей падает на пол. –Когда твой прицел стал таким дерьмовым? –Иваизуми фыркает, вешая пальто, прежде чем подойти к столу, где он берет кусок жареной курицы и жует его. Ойкава объезжает стол и выжидающе смотрит на Иваизуми, ожидая оценки его кулинарных способностей. Иваизуми вздыхает. –Неплохо. –Ты имеешь в виду вкусно, да? Правда же? Ива-чан, ты должен быть более честным! –издевается Ойкава, разводя руками и ухмыляясь Иваизуми, –Из меня получилась бы неплохая жена? Иваизуми чувствует, как дергается его бровь, и он щиплет Ойкаву за нос, пока его самодовольное лицо не превращается в протестующее. –Заткнись, Дурокава. Что еще за высокомерный взгляд? Брюнет похлопывает Иваизуми по руке, пока тот не опускает ее. –Ладно, это вку– на вкус нормально. Ойкава смеется, видя, как румянец заливает щеки Иваизуми, и решает продолжить дразнить его. Пытаясь сдержать смех, он берет кусочек тофу из тарелки и держит его прямо перед губами Иваизуми. –Скажи а-а~ –Черта с два я это сделаю! –Иваизуми в смущении набрасывается на Ойкаву и шлепает его по руке, едва не промахнувшись. В любом случае, еда вываливается из палочек и разбрызгивается по полу, разваливаясь на кусочки. Темноволосый парень выругался себе под нос и опустился на корточки, собирая большие кусочки. Ойкава подозрительно смотрит на щель, где должен быть кусочек тофу, прежде чем постепенно опускает взгляд на беспорядок на полу, а затем встречается глазами с Иваизуми. Иваизуми сглатывает, когда смотрит прямо в глаза Ойкавы. Его глаза были широко открыты, а зрачки расширены из-за беспокойства, и Иваизуми мог видеть страх и растерянность в них. Он не знал такого Ойкаву, он никогда не видел его таким. Ойкава выглядит таким напуганным, что сейчас заплачет– он не знал никого такого. –Ойка- –Все… все в порядке. Я уберусь позже. Важнее то, что ты должен попробовать это. Ты же знаешь, я сделал это для тебя? Помнишь последний раз, когда я готовил это блюдо, все закончилось тем, что я почти сжег твою кухню, это было- Ойкава продолжает нервно бормотать, поворачиваясь обратно к столу и пытаясь взять еще один кусочек, но он выскакивает из палочек. Он пытается снова, но вместо этого протыкает еду. –Почему я не могу… В третью, четвертую, пятую попытку его палочки даже не находятся близко к еде, вместо этого он отчаянно хватается за воздух. Плечи брюнета вздымаются. –П-почему я-? Это… Почему я не могу даже поднять это? Я-я… Блять! Иваизуми не знает этого Ойкаву. Ойкаву, которого он знает, не плачет. Он не превращается в комок нервов. И что важнее, он не ругается. Иваизуми не знает этой хрупкой стороны своего друга детства, и он на мгновение задумывается сколько еще таких сторон ему предстоит узнать, когда делает шаг вперед, и упавший кусок еды хлюпает у него под подошвой, но он не обращает внимания, и притягивает Ойкаву в свои объятия. –Расслабься, идиот, –его рука накрывает дрожащую руку своего друга и берет под контроль палочки. Ойкава заметно расслабляется, когда Иваизуми шепчет ему что-то на ухо, что облегчает последнему дегустацию тофу. –Очень вкусно. Глаза брюнета слегка расширяются, а затем медленно опускаются в уголках, когда он улыбается. –Изв- –Спасибо, –Иваизуми перебивает, крича через плечо, пока он идет в ванну, чтобы принять душ, не желая слушать извинения Ойкавы, –Я хочу съесть рис, так что убедись, что он готов, перед тем как я выйду из душа. И убери этот беспорядок. Ойкава чувствует, как нарастает смех, и, убедившись, что Иваизуми уже в ванной, выпускает его наружу. Вода еще не течет, и он знает, что Иваизуми может слышать его, но на этот раз ему все равно. Потому что впервые за все время, как ему поставили диагноз, на самом деле есть кто-то, кто готов относиться к нему, как к здоровому человеку. –Хоть ты наверняка что-то подозреваешь… –бормочет Ойкава, его самодовольный смех превращается в приглушенные рыдания, и он прячет лицо в ладонях, –Ива-чан, ты правда очень добрый. Иваизуми все еще неподвижно стоит прямо за углом. Если он повернется влево, то сможет увидеть Ойкаву, и ему ничего так не хочется, как выбежать из-за стены и утешить его, но ноги отказываются двигаться. Медленно он опускается вниз по стене, пока не садится и, как ни странно, ему тоже хочется плакать.

двести шестьдесят

–С рождеством, Ива-чан! –Ойкава кричит, немного отставая от другого, и чуть не спотыкается о собственные ноги. Он немного покачивается на месте, опасно опрокидываясь назад, прежде чем восстановит равновесие. Иваизуми вздыхает, протягивая свободную руку к спине Ойкавы, чтобы подтолкнуть его вперед. Едва избежав падения, Ойкава уворачивается от Иваизуми, не говоря и слова благодарности. Иваизуми снова вздыхает. –Ты уверен, что уже можешь так бегать? –Конечно! Моя лодыжка в порядке, и я буду в порядке! Понимаешь? –брюнет усмехается, поворачиваясь, и чуть не врезается в девочку перед ним. Иваизуми тянет его за руку и притягивает Ойкаву к себе. –Осторожно. Не врезайся в детей. Ойкава улыбается и делает шаг вперед, пытаясь увеличить дистанцию между ними. Иваизуми закатывает глаза, но замедляет шаг. Люди позади раздраженно цокают языками, когда приходиться менять свои маршруты вокруг них. –Мам, смотри! Этот дядя странно идет! –Шота-кун, показывать пальцем невоспитанно! Это правда. Шаг Ойкавы очень медленный, и он делает еще меньшие шаги, чтобы увеличить свою скорость. Его ноги согнуты под странным углом, а правая пятка вовсе не касается земли. На его походку больно смотреть. И Иваизуми знает, что вылеченная лодыжка не имеет никакого отношения к этому. Ойкава поворачивается, показывая мальчику язык. –Вырасти уже, –Иваизуми слегка похлопывает Ойкаву по голове, и тот отворачивается, надув губы. –Но Ива-чан, тот мальчик- –Вы-рас-ти. –Ива-чан никогда не бывает на моей стороне, –Ойкава фыркает, замечая бумажный пакет в левой руке Иваизуми, –Это твой рождественский подарок для меня? Знаешь, у меня тоже есть подарок для тебя. Он лежит в моем рюкзаке. Иваизуми быстро прячет пакет за спину, игнорируя Ойкаву. Забавляясь его ответом, брюнет дразнит его, пытаясь выяснить, что за подарок. –Заткнись уже, это не для- Иваизуми буквально чувствует, как у него пересыхает в горле, видя, что Ойкава приземляется на правую ногу под неправильным углом, и его центр тяжести выходит из-под контроля, отправляя его на дорогу. Иваизуми бросается вперед, протягивая руку между людьми, и чувствует тепло кончиков пальцев Ойкавы на своих. Мир вокруг Иваизуми становится белым и тихим. Все, что он может видеть –Ойкава. Все, что он слышит –стук его сердца. Все, что он может чувствовать –тепло Ойкавы. Иваизуми делает еще шаг вперед, игнорируя кричащих на них прохожих, и чувствует тепло ладони Ойкавы. Он может сделать это. Если это случиться сейчас, он схватит Ойкаву за руку и- –Подожди, Шота-кун! И ребенок, который ранее пробегал между ними, протискиваясь сквозь толпу и размазывая свое двойное шоколадное мороженое по рубашке Иваизуми, врезается прямо в него. Иваизуми стоит там, потрясенный, в то время как в голове эхом отдается чудовищный звук столкновения тела Ойкавы с бетонным покрытием дороги. Он знает, что должен немедленно подойти, ему нужно вызвать скорую, но он не может пошевелиться; он не хочет. В глубине его глаз появляется незнакомое покалывание. –Кто-нибудь, остановите этот фургон! Водитель сворачивает в сторону, когда Ойкава падает на дорогу, едва не задев его, и врезается в бок проезжающего мимо такси. Машины позади сигналят –все превращается в безумную мешанину шума. –Кровь не останавливается! –Он умер? –Что произошло? –Вызовите скорую! Вызовите- Эй, парень. Эй! Ты его друг? –Ойк- Ойкава! –Рука на его плече выводит его из состояния застывшей тревоги, и он, наконец, находит в себе силы двигаться. Он стряхивает руку и оцепенело переставляет одну ногу за другой, пока не делает три шага до бордюра. Ойкава лежит на правом боку, наполовину на тротуаре, наполовину на дороге, стонет от боли, находясь явно на грани сознания. Лужа крови под ним растекается все больше. –Ойкава, я- Брюнет слабо усмехается, смотря на него остекленевшими глазами. –Что с лицом? Я в порядке… Ива-чан. Кровь попадает на шину фургона и растекается по дороге.

двести пятьдесят четыре

Иваизуми стучит в дверь, прежде чем открыть ее. –С новым годом, Доктор! Как он? Доктор убирает снимки мозга и кладет их в конверт. Затем он достает рентгеновские снимки правой руки и бедра Ойкавы, которые приняли больший удар при падении, и прикрепляет их к экрану. Он указывает на несколько областей своей шариковой ручкой. –Как вы можете видеть, у него много мелких трещин в локтевой и плечевой костях, но переломы особого беспокойства у меня не вызывают. Они со временем заживут, но другой вопрос –есть ли у пациента столько времени. Иваизуми чувствует, как напряжение покидает его плечи. –Что вы имеете в виду? –Как я слышал от пациента, вы уже знаете его ситуацию. Разве он не посвятил вас? –Никаких важных деталей. Доктор снял свои очки, протер их и надел обратно. –Пациент просил меня не раскрывать вам название болезни, но она невероятно жестокая. Болезнь медленно лишает человека возможности жить вне зависимости от других людей. Постепенно он будет увядать, а в конце концов не сможет проснуться. Иваизуми выдерживает стальной взгляд доктора. –Можно объяснить как-нибудь попроще? –Вы можете думать об этом как о мышечной дистрофии. –Это похоже, но не то же самое? Доктор снимает рентгеновские снимки с экрана и кладет их обратно в другой конверт с именем Ойкавы спереди. –Это не совсем похоже. Вместо того, чтобы мышцы сокращались как при мышечной дистрофии, болезнь Ойкавы Тоору-сана влияет на его способность контролировать мышцы. –Значит, что-то, что действует на нервы? –Иваизуми опускает взгляд, –Это лечится? Доктор складывает оба конверта в папку, в которой хранятся сведения о пациентах за этот год. –Пока что лечение еще не нашли. У него диагностировали эту болезнь осенью на его третьем году старшей школы. Симптомы проявились слишком быстро, не так как мы ожидали. Я порекомендовал ему обратиться в больницу в Америке для дальнейшего лечения. –Я не знал. Я всегда думал, что он уехал в Америку ради национальной сборной… Иваизуми замолкает. Что-то болит в груди. Он всегда был одним из близких Ойкавы, но он никогда ничего не знал. Перед выпуском, до того, как Ойкава уехал в Америку, Иваизуми уверен, Ойкава хотел, чтобы тот знал. Ойкава хотел, чтобы тот понял, что что-то не так. Он хотел, чтобы кто-то утешил его и сказал, что все будет хорошо. Он хотел, чтобы Иваизуми поехал с ним в Америку. –Ох, вероятно, это было тоже частью причины. Он действительно получил приглашение, но как только он сообщил им о своем состоянии, они отказались. Но Ойкава-сан не был подавлен и сказал, что планировал отказать им с самого начала, ведь если не было Хаджиме-чана, то и смысла играть в волейбол тоже. Иваизуми заикается. –Х-хаджиме-чан? –Это был ты? Ойкава-сан всегда говорил о тебе, когда я звонил ему, чтобы проведать как он в Америке, поэтому я думал, что «Хаджиме-чан» определенно была девушкой. Кончики ушей Иваизуми, спрятанные под его шапочкой, становятся красными. –Я собираюсь увидеть его сейчас! –Хаджиме-сан, –позвал доктор, не зная, как следует обратиться к Иваизуми, –Ойкава-сан вчера подавился своей едой. Степень его болезни распространилась и на пищеварительную систему. Я уже говорил с ним об этом, но было бы лучше, если бы и вы знали. Пожалуйста, дайте ему всю поддержку, которую вы можете ему дать. У него остался примерно год. Рука Иваизуми замерла на двери. –Можете назвать точное число? –Около двухсот пятидесяти.

двести пятьдесят три

После встречи с доктором ему требуется примерно шесть часов бессмысленной блуждания по городу, чтобы навестить Ойкаву. Немного за полночь, часы посещения давно прошли, но доктор все равно впускает его. Брюнет лежал на больничной койке с бинтами вокруг головы, правой руки и туловища, но в основном выглядел довольно хорошо. –Ты очень медленный, Ива-чан! Как думаешь, сколько я ждал? –О, заткнись, я был занят, –Иваизуми пододвигает стул и садится, кладет бумажный пакет на колени Ойкавы, жестом показывая развернуть, –Мой рождественский подарок для тебя. Ойкава вытаскивает бирюзовый шарф и тут же начинает смеяться. В перерывах между приступами смеха он протягивает руку, чтобы взять свой подарок в пакете. –У… у меня есть что-то похожее для тебя… пфффф. Иваизуми дважды моргает, глядя на серый свитер, который Ойкава бросил перед ним. Он выглядит теплым. –Эт- ¬¬–Что это такое, –Ойкава смотрит на огромную дыру в вырезе, –Э? Почему? Я что порвал его, когда падал? Иваизуми слегка вздрагивает от того, как спокойно Ойкава может говорить о своем падении. Тяжело сглотнув, он решает подыграть такой беззаботной атмосфере. –Серьезно? Насколько ты неуклюж? Я не могу носить что-то с такой огромной дырой. Поторопись и исправь это. –Все в порядке! Просто спрячь ее шарфом или еще чем-то! –Невозможно. –Ива-чан! Ты издеваешься сейчас над пациентом? Или я выгляжу так, будто смогу связать что-то или зашить такими руками? –Ойкава разжимает руки, позволяя Иваизуми заметить, как сильно они дрожат. Ойкава не сможет даже писать такими руками. Иваизуми пытается сунуть свитер Ойкаве, а тот пихает его обратно. –Поэтому ты должен поторопиться и вылечиться. Затем исправить этот свитер. Или такова твоя стратегия –дарить недоделанные подарки? –Разве ты не слышал доктора? Это не лечится! –Ты глупый? Это не не лечится, просто лечение еще не нашли! –Какая в этом разн- Разъяренный Окава тянет свитер на себя, пытаясь заставить Иваизуми упасть вперед и ослабить его хватку. Вместо этого дыра на свитере становится больше. Ойкава разинул рот на две секунды, прежде чем до него дошло, и он разозлился. –Ах. Аааааааа!! Зачем ты сделал это, Ива-чан? Как теперь я собираюсь это зашить? О боже, Ива-чан, ты-! Иваизуми крепче сжимает руки Ойкавы, которые вцепились в свитер вокруг дыры. –Прости. Ойкава затих. –Я… я уйду с работы. Сейчас я уже не смогу присоединиться к сборной, но я могу стать тренером. Потому что я не могу представить, как я забиваю мяч не твоим пасом. Если я буду тренером, то я потерплю. Тишина. –Понятно. Снова тишина. Ойкава позволяет рукам упасть на колени. Иваизуми опускает свои так же, и Ойкава переплетает их пальцы. –Будет замечательно, если я смогу увидеть Весенний турнир. Я буду болеть за твою команду. –Я уверен, ты сможешь. Весь путь до Национальных. Ойкава хихикнул. –С нетерпением жду.

сто пятнадцать

–Ты больше не ешь? –Иваизуми указывает на нетронутую миску с вареным мясом. –Это бол..и… –бормочет Ойкава. Ему все сложнее и сложнее правильно формулировать слова, и логопед особо не помогает. С каждым днем все меньше людей понимают его, и волонтеры в больнице сделали для него доску, чтобы он мог писать вместо того, чтобы говорить. Но каким-то образом Иваизуми все еще может понимать, что тот говорит. –Даже так ты должен есть. Или ты хочешь немного молочного хлеба? Ойкава хихикает, видя, как Иваизуми размахивает хлебом. –Я… не..могу…гло..тать… Т..ты… изд..ева..ешь..ся н..на..до.. мн..ой? –Тогда я просто брошу все в блендер и перемелю. Тогда не будет никаких проблем. –Тогда… зна…че..ние… слова… «хлеб»… теря…ет свое.. значение. Иваизуми усмехается. –Разве не хорошо, что он сохраняет вкус? Не похоже, что ты любишь его только из-за текстуры. –Прав..да.. но.. –Что за проблемный парень, –поддразнивает Иваизуми и щелкает Ойкаву по лбу. Последний надувает губы. Иваизуми вздыхает, меняя тему. –Мы проиграли Датеко. Национальные не обсуждаются, но у нас все еще есть Зимний турнир. Большинство членов команды не чувствуют, что нуждаются в занятиях волейболом, но я с Мацуковой будем работать над тем, чтобы изменить их мнение. И на Зимнем турнире мы будем стремиться к Национальным. Я определенно смогу привести их к Национальным. –Если…бы.. я толь..ко.. мо..г по..мо…чь. –Ты уже помогаешь. Если бы тебя здесь не было, я бы так и остался наемным работником, идиот. Ойкава ухмыляется. –Э..то.. при..з..на..ние..? Иваизуми краснеет с головы до ног. –К-как? Почему это вдруг стало таким?! –Вам следует быть тише в палате, –медсестра толкает свою тележку в комнату и берет миску Ойкавы с нетронутым мясом и выкатывает тележку обратно, –Но это здорово видеть Ойкаву-сана оживленным иногда. В последнее время он замкнутый, даже когда приходят волонтеры. Он другой, когда он с тобой, вы двое действительно ладите. –Хаха.. Твое… ли..цо… такое кра..сное, Ива..-чан. –Заткнись. –Я.. люблю… те..бя.. Ива-чан. –Зат-кнись.

сто три

Это скоро произойдет, Ойкава чувствует. Он знает. Брюнет смотрит, как Иваизуми складывает белье и засовывает вещи в импровизированный шкаф. Это кажется чудом, что он еще жив –он всегда представлял себя в таком состоянии, прикованным к кровати и не способным двигаться, обузой для других –с того времени, как ему поставили диагноз. В то время он не знал, что чувствует. Он не знал, что должен чувствовать. Он помнит, как беспомощно цеплялся за ложную надежду, что время с Иваизуми и другими членами команды чудесным образом сможет исцелить его. Он помнит каким наивным и неопытным был. В Америке он цеплялся за свою семью в поисках поддержки, пока те не сдались и не отправили его обратно в Японию. Ойкава вспоминает, как поначалу чувствовал себя потерянным и несчастным здесь, ежедневно мечтая о том, как бы не встретить кого-то знакомого. Сейчас он просто рад, что он вернулся. –Куда мне положить это? –Иваизуми машет блокнотом перед Ойкавой. –С..т… о..л. Ойкава знает, что его произношение становится хуже, но как-то Иваизуми до сих пор понимает его. Темноволосый парень подходит и кладет книгу в черном кожаном переплете на стол. Ойкава протягивает руку и хватает Иваизуми за его. Его рука дрожит так сильно, что действие, которое обычный человек может сделать за секунду, ему потребуется как минимум целых две минуты. Иваизуми терпеливо ждет, пока Ойкава не возьмет его за руку. –Сп..а…си..бо –За что? –Я лю...б..лю те..б..бя, –говорит Ойкава. Его голосовые связки не слушаются, он не может говорить громче шепота, но Иваизуми слышит его и кладет ладонь на руку Ойкавы, как бы успокаивая. –Я знаю. –Я правада… люблю тебя, –Ойкава медленно повторяет, –Правда… люблю тебя. Брюнет повторяет это снова и снова, его голос повышает с каждым разом, когда он произносит это. На более высоком тоне его слова сливаются с рыданиями, которые не имели бы никакого смысла ни для кого, кроме Иваизуми. Слезы катятся по щекам Ойкавы, хотя он не хотел плакать. Тем не менее он продолжает, потому что сейчас, прямо сейчас, Иваизуми все еще способен понять его. Если он отложит эти слова до завтра или послезавтра, или до того дня, когда Иваизуми не сможет его понимать, Ойкава не хочет думать дальше этого момента. –Ойкава, прекрати. Прекрати сейчас же. Почему ты-? –Я… мо..гу… боль..ше.. не.. смо..гу.. ска..за..ть… это.. скоро, по..это..му… поз..воль… мне.. ска..зать, ч..то… жи..знь.. то…го.. с..то..и..ла.. я.. лю… Его сердце сжимается. Иваизуми скромно целует Ойкаву в губы и вытирает слезы с его щек. Он остается в таком положении, пока пульсация в груди не становиться слабее, и Иваизуми убеждается, что слезы не хлынут рекой. Он не может плакать, не перед Ойкавой. Он должен оставаться сильным. Для него и для себя. Для них обоих. –Все в порядке, – говорит он, подхватывая обмякшее тело Ойкавы, крепко обнимая его. Он может чувствовать тепло Ойкавы, проникающее в него, и это все доказательства, которые нужны Иваизуми, чтобы убедиться, что Ойкава жив, что он прямо здесь и прямо сейчас, –Даже ты больше не сможешь сказать это, я буду говорить от твоего имени. Я скажу это так много раз, что этого будет больше, чем достаточно, чтобы хватило на еще три жизни. Я люблю тебя… Я тебя люблю. –Я всегда буду любить тебя, Тоору