.
22 июня 2022 г., 20:41
— Пташка.
Пёс просто стоит и смотрит на неё. Он уже успел заметить её во дворе: стоило ему заехать в мрачные ворота Винтерфелла, взгляд сам нашёл то, что искал с того самого дня. Огонь её волос шелохнулся, когда голова, их носящая, повернулась, и пламя сменилось льдинами в царапающем взгляде. Пса поцарапало. Тогда она просто посмотрела, не стала дожидаться, когда конь поднесёт мужчину поближе, обменялась парой слов со Сноу и ушла прочь.
Пёс тогда снова почувствовал, что куда удачнее ему было бы сдохнуть среди камней и дикой травы.
А сейчас она стояла напротив него, сидящего и пьющего, и просто улыбалась. Не той улыбкой-занавеской из Королевской Гавани, которую ей пришлось выучить и запомнить надолго, чтобы не навлекать на себя лишние беды. «Наверное, этой её научил сраный Мизинец».
— Здравствуй.
Так просто. Без всяких преград. Ответного приветствия она не услышала, но ей хватило и взгляда.
— Ты прогнал её. Она могла бы подарить тебе приятную ночь.
Будто он сам не знает. Несколько секунд назад Пёс прогнал назойливую девчонку, пахнущую как прислуга, прогнал злобно, так, чтобы уж наверняка прогнать. «Только какое тебе дело, Пташка?»
— Сдалась мне эта дура, — огрызнулся, будто бы не с дурой, а с ней — чьи волосы, глаза и песни могли обжечь больнее пламени в домашнем камине, оставшемся в памяти и на лице тогдашнего Щенка.
— Она не дура.
Мягко, но ощутимо — не пощёчина, но остановка. Она взяла и пресекла. Не в манере Серсеи и её миленького сумасшедшего первенца-ублюдка и не в манере собственной матери, Кейтелин Старк. Собачью вздыбленную шерсть ещё никогда так не трогали: могли ударить-приказать, могли проигнорировать, могли испугаться. А она словно просто положила руку на морду, не приказывая, не прося, но запрещая. Запрещая относиться к каждому из своих северных людей пренебрежительно.
— Да, — ощерился Пёс, — она просто шлюха-кухарка.
— Она не шлюха.
Снова. Ещё раз. Собачья натура не понимала ничего. И пока Пёс пытался держаться, делать вид, что ни одного дня не прошло с тех пор, как он видел её в последний раз, ещё в Королевской Гавани, что ни один из них не мог измениться, окрепнуть, вырасти, она села за стол. Напротив.
— Напрасно кусаешься. Сейчас это ни к чему.
Пса можно было бить, дрессировать и прогонять. С Псом можно было делать много разных вещей, но из всех существующих она выбрала погладить его грязную лохматую шерсть. Не вороша колючий мех, не трепля за ухом, а просто запуская пальцы к самой коже, скрытой под собачьей шерстью.
Осторожно, но не настолько, чтобы Сандор не понял: она не боится. Она знает, что он кусается, но она ничего не будет с этим делать. И если Пёс укусит, это будет только его решение. Никаких провокаций, никакой напускной вежливости. Настолько просто и честно, что можно наконец признаться: Пёс и Пташка остались в Королевской Гавани. Здесь их нет.
— Чего ты хочешь от меня? Чего пришла сейчас?
— Посмотреть на тебя.
Просто, честно, но так снисходительно, как будто даже жалостливо.
— И что, как тебе рожа? — Пёс скалится, Сандор нехорошо смотрит на неё, нарочно не прикрывая свою знаменитую часть лица. — Как смотрится, а, Пташка?
— Я больше не Пташка.
Он забылся. Он сам понял и забыл в моменте. Она больше правда не боится.
Царапающий взгляд снова провёл ледяными коготками по его глазам. Она смотрит прямо, моргает, когда ей хочется, размеренно дышит. Она не боится. И в третий раз останавливает собачий инстинкт защититься нападением.
— Я слышал, что с тобой творили, — он смягчается, но не слишком сильно, — что с тобой тут вытворяли.
Он действительно только слышал. Случайно, нечаянно. Пёс не искал никакой информации и слухов. Просто случайно услышал. А когда услышал, захотел собственными зубами снять кожу с человека, жившего под тем гербом.
— Рамси мёртв. Его дом мёртв, и имя скоро исчезнет.
Он не хотел делать ей больно. Испуг отпечатался на его лице, когда она отвела взгляд чуть в бок, смотря сквозь стены замка, сквозь людей, сквозь пространство. Голубые прикрытые глаза не выдали её боли, но собаки чуют страх.
Она правда больше не боялась. Санса Старк, уничтожившая сумасшедшего бастарда Русе Болтона, не боялась. А Санса Болтон прекрасно знала, как скрывать и боль, и страх, и страдания, и слёзы, и ненависть, и скорбь, и ужас.
— Сноу всё-таки отомстил за сестрёнку?
Санса смотрит на него, буквально вдыхает собачью язвительность. Пёс не дурак и вовсе не пёс. Так и кусаться больше не нужно.
— Это был не он. Я скормила его псам.
Санса улыбается, когда мужчина напротив смеётся. Она знает, как ему неловко смотреть на неё, как неловко удивляться тому, как она выросла. И как стыдно ему осознавать, что помог в этом совсем не он. Но Санса слышит его хриплый смех и понимает, что некоторые вещи не изменились. Пёс жесток, его обозлила жизнь, но ему всегда будет стыдно. Раньше он стыдился происхождения, своего лица, даже собственной грубости, а теперь, сидя напротив выжившей Сансы Старк, «трусости? Он никогда не был трусом».
— Я бы защитил тебя от всех херовых уродов.
Санса улыбается. Она знает, что он бы действительно защитил её от всего.
— И тогда я бы навсегда осталась Пташкой, — говорит она, пытаясь вспомнить хоть один день, когда не молилась бы о его возвращении за ней.
Но Санса сказала правду. Вышло так, как вышло. Это не хорошо, это не плохо. Пташки больше нет. Прекрасную Пташку задушили и общипали в Королевской Гавани на потеху львиному прайду.
Пёс сбежал оттуда. Он не поджимал хвоста, он лишь кусался и рычал. Но побег его от этого не переставал считаться побегом.
— Да, девочка, — тяжело соглашается он, — но…
Ему стыдно и он сожалеет. Он способен на искренне добрые слова, но отчего-то они не могут покинуть горло и остаются внутри.
Она протягивает к нему руку.
— Не жалей меня.
Пёс поднимает на неё взгляд и теперь полностью верит, что Пташки больше нет. Его пальцы сжимаются осторожными ледяными когтями, а в глаза ему смотрит волчица. «Не Псу жалеть волков».
Ему сложно принять эти изменения, но он понимает, что его роль в этом вопросе нулевая. Она аккуратна, честна и учтива с ним, но его не было рядом с того самого дня, и мнение его никого не интересует. Сейчас ничего не может измениться, всё уже случилось.
Он смотрит в глаза волчице, но жалеет далеко не её. Да и не жалеет он вовсе. Пёс стыдится, превращается перед ней, повзрослевшей, в позорную дворняжку, как будто только она способна сделать это с ним – взять и за секунду вырвать из-под шерсти его истинное нутро, забитое, покорёженное, злое, но всё ещё способное на нечто не колючее, не кусающееся, не рычащее.
Стыд терпеть было невозможно.
— Так, что? — рычит Пёс, — как я тебе? Не насмотрелась ещё?
Санса убирает руку. Она не признается ему в том, что на самом деле действительно не насмотрелась. Дело не в его ожоге, который все либо рассматривают слишком рьяно, либо стараются не замечать вовсе, и дело не в том, что она слишком долго жила с Мизинцем, чтобы не наблюдать за всяким собеседником неотрывно.
— Я боялась, что больше никогда не увижу единственного настоящего рыцаря, — она говорит правду, но знает, чем следует приправить её, чтобы зацепить.
Пёс рычит.
— Сколько ещё раз мне повторять, что никакой я тебе не хренов рыцарь, чтобы ты наконец-то запомнила, а, Пташка? — он действительно рычит на неё — не Пёс, а Сандор рычит на неё, хмуря брови и супя нос, щуря глаза и сжимая кулаки, как будто именно она олицетворяет собой всю мерзость этого титула.
— Не Пташка, Сандор.
Пёс исчезает в мгновение ока, шерсть и длинная морда испаряются, пропадает и хвост.
Сандор Клиган сидит напротив Сансы Старк на пиру в честь победы над войском мёртвых. Вокруг ходят пьяные солдаты, снует прислуга. И нету никаких Пса и Пташки. Только Сандор и Санса.
Она совсем взрослая, окрепшая без него, без людей, которые могли бы защитить. Мизинец продал её, болтонский бастард мучил страшнее, чем Джоффри. А Сандора не было рядом. Его просто не было. И она стояла перед всеми тварями этого мира в одиночку, и с каждым новым ударом училась плакать всё меньше. А потом слёз не осталось. Остались только клыки и когти, вонзённые в предателей и мучителей. Она всё это сделала сама.
А Сандора не было.
— Мне жаль, девочка, — басовито хрипит он, не боясь смотреть на неё так безобидно и искренне.
Санса горько усмехается. Как только она впервые в жизни произнесла его имя вслух, словно по волшебству, они действительно перестали быть прежними и видеть друг друга по-прежнему. Теперь перед ней сидел Сандор, расслабивший, но не сгорбивший спину, а перед ним — склонившая в бок голову Санса, не рыдающая, не боящаяся, не скорбящая, но тяжкая всеми прожитыми годами, такая же неприступная и неприкосновенная. Годы сделали с ними своё дело, посмеялись, наигрались и снова свели там, где заставили увидеть друг друга впервые.
— Я каждый день жалела о своём выборе, — призналась Санса, — я молилась, чтобы ты вернулся, — и улыбнулась: и горько, и весело, и снисходительно, словно, запретив ему жалеть её, позволяла делать это лишь себе. — Я молилась каждый день, Сандор.
Ему страшно это слышать. Пёс внутри него кусает собственные лапы, наказывая за отсутствие в самые ужасные моменты, но Сандор прекрасно понимает, что они говорят о былом, а не выясняют отношения. Это и спасает, и усугубляет: Санса не обвиняет его, а он полыхает пламенем стыда и ненависти за всё, чего для неё он не сделал.
Сандор горько смотрит в стол, сжимая челюсти.
— Ты ведь понимаешь. Если бы ты вернулся, погибла бы Арья, — напоминает она, и в собачьей голове вырисовывается образ волчонка, готового рвать и метать, знающего, что ему ещё нужно подрасти для этого, но всё равно готового впиться ребячьими клыками в горло каждого ублюдка, причастного к исчезновению Старков.
Арья была совсем другой. Её тоже нужно было защищать, но Псу никогда не было стыдно перед маленьким волчонком. Она жила с Псом, говорила с Псом. А Санса говорила с Сандором, даже несмотря на то, что Пёс говорил с Пташкой. Когда ей это надоело, она не ушла, а дала понять что к чему, и как с ней говорить можно, а как нельзя. Волчонок Арья рычала и пыталась укусить в ответ, учась у Пса, а волчица Санса пресекала, позволяя находиться рядом.
Хотя Сандор съёживался рядом с ней, больше всего он не хотел, чтобы Санса решила больше не позволять.
— Твоя сестра никогда бы не погибла, — говорит он, — погиб бы каждый из её врагов, но она сама — ни за что.
Санса улыбается ему. Сандор не понимает отчего: может, ей приятно слышать хорошее о её младшей, а от того и более мелкой занозе в собачьей заднице, а, может, она просто знает об этом заранее.
— Все боялись тебя, Сандор. Арья бы никогда не испугалась, — молвит она, опуская холодный, но уже не ледяной взгляд в ту точку, которую пару мгновений назад трогал взгляд Клигана, — она не поблагодарит тебя. Спасибо за то, что был рядом с нами. Больше не было никого, — и возвращает взгляд обратно.
Она серьёзна, но всё ещё честна и тяжела. Ему сложно выдерживать такие взгляды, а когда она смотрит так, Сандор вовсе теряется.
Он не был ошеломлён её сегодняшней честностью, открытостью и взрослым бесстрашием. Его не раздражал её осязаемый холод, он знал, что Санса разговаривает с ним не за тем, чтобы расставлять стены между ними. Ему кажется, что она являлась железной и хладнокровной только до того момента, как не села напротив.
И снова пытается сосчитать года, которые они провели вдали друг от друга, и уродов, которые щипали её нежные рыжие пёрышки до тех пор, пока не начали дёргать за уши волка. Они все напросились и заслужили.
Он думает, что ему тоже было бы неплохо умереть от её рук лишь за то, что на самом-то деле никто не был ни с кем рядом, Санса ошибается. Если бы он был рядом по-настоящему…
— Не кори себя. Я не обманываюсь, Сандор, — может, она научилась читать мысли, как это иногда умел делать проклятый Мизинец, — ты был там, где был нужен.
Он смотрит на неё, ощущает сожаление, скорбь, силу и смирение, которые она источает. Хрупкая леди, маленькая девочка, совсем ещё не настоящая женщина, которая уничтожила всех предателей и ублюдков. Она улыбается, он тоже. Они не веселятся, не смеются. Он смеет предположить, пугаясь своих мыслей, что смеяться она больше себе не позволит. Такая красивая, нежная, благородная — она видела достаточно, чтобы ни одна шутка мира больше не заставила её улыбнуться хоть на миллиметр шире, чем воспоминания о прошедших домашних днях. Старки воссоединились, но Сандор чувствовал, что счастье её больше не может существовать без боли.
Затянутое молчание не смущало их. Они сидели и смотрели друг на друга, тепло и благодарно, с сожалением и скорбной радостью. Они выжили. А остальные погибли.
— Я рада видеть тебя, Сандор, — говорит она, разрывая молчание, — я рада, что ты жив.
Он не знает, что она благодарит судьбу, подарившую ему жизнь и именно этот путь. Санса не то чтобы любуется им, но и отрывать взгляда не хочет. Он сидит перед ней открытый, спокойный и искренний, и молчание его говорит намного больше, чем любая колкость. Она знает: он молчит, и потому ведёт с ней диалог. Самый честный и доверительный. Санса принимает и благодарит его.
— Ты не останешься здесь?
Её вопрос возвращает его на несколько лет назад. Королевская Гавань, он в её чёртовых покоях. Она тогда боялась, он тоже. Но сейчас она будто спрашивает за себя прошлую, спрашивает, покинет ли он
её? Сандор мысленно усмехается. Ведь волк не будет сожалеть об ушедшей собаке.
— Нет, — говорит он, отмахиваясь от интимного доверия их долгожданного разговора, — я уеду, девочка.
Он чувствует, что она расстроилась.
— Убивать или умирать?
Он чувствует, как Санса Старк превратилась в волчицу. Та грусть, которую она ощутила и почуял он, улетучилась за мгновение. Сейчас она превратилась то ли в Серсею, то ли в свою мать, то ли в Мизинца — не разберёшь.
А потом он понял, что ни в одного из них она не обращалась. Стоило ей ударить в самую суть одним своим вопросом, как Пёс почуял: теперь говорит Север.
По его взгляду она всё поняла. Она не могла и предположить, что чьи-то слова могут вновь ранить её, снова подвести к ощущению потери, горькой утраты. Этот страх хотел сдавить ей рёбра, но как только в груди ёкнуло, Санса выпрямила спину и заглянула в глаза. И Сандор снова замолчал перед ней.
Он прекрасно понимал, что она действительно всё знает заранее. Он скучал по ней, но всегда знал, что его миссия — защитить. Он не защитил её от живых, но защитил от мёртвых. Всё, что теперь делало его воином — остатки ненависти, которые уже никогда не покинут его, но помогут достичь самой первой и самой жестокой его цели.
— Он уже мёртв, Сандор. Ты поедешь умирать вместе с ним.
Она снова читала его мысли. Пёс ощерился: он не хотел позволять ей делать это и дальше, так крутить этой ненавистью внутри него было невозможно, нельзя было взять и сказать, что смысла больше нет.
— Я убью его в любом случае, Пташка, — рычит он.
Санса отстраняется на уровне чувств. Она знает, что уже не первый раз за столь недолгий разговор нарушает его покой, но «зачем тебе ехать на смерть, если можно жить?»
— А Гора убьёт тебя, Пёс, — скалится волчица.
Она прекрасно понимает. Нет так нет. Но клыки спрятать у неё не вышло.
Сандор смотрит на холодную статую напротив и понимает, что не хочет никуда уезжать. Но он должен. Её клыки лишь удивили его, но не напугали. То, как она сказала «Пёс» — не оскорбление. Она случайно показала, что ей больно, и тут же превратилась в Леди Винтерфелла, которая запрещала называть её северянок дурами и шлюхами.
— Достигни своей цели. У тебя есть на это силы, — проговаривает она, затем встаёт и покидает его.
Пёс смотрит вслед. И поджимает хвост.
***
В её покоях чисто, свежо, но тепло. Она стоит подле камина, играя взглядом с языками пламени, машинально гладит ткань тёмного платья на высоте бедра. Сандор Клиган для неё всё ещё никто. Он всегда был честен с ней, он защищал её, он спасал её. Он спасал и оберегал даже Арью. Но этот человек всё ещё был никем. Она знала о Горе, знала о прошлом Сандора, она знала достаточно, а потому всё прекрасно понимала. От надежды Санса Старк отказалась очень давно: как только ткань белого свадебного платья треснула на спине, а ледяные руки надавили на бледные девичьи лопатки, она осознала, что надежда не поможет. Надежды нет. Ей и не требовалось, чтобы он остался в Винтерфелле. Она знает, почему спросила, но не понимает, зачем. Мизинец прекрасно выучил бедную Пташку, но сейчас знание себя ничем ей не помогало. Она увидела Сандора живым, ощутила его привычную грубость, заметила его взгляд, удивлённый, полный надежды, когда они переглянулись во дворе замка. Она тоже ушла от него. А много лет назад не пошла за ним. Санса знает: никто никого не винит. Но Санса также знает, что, когда он сядет в седло и покинет пределы замка, это будет последний раз, когда она увидит его. Осознание скрутилось вокруг гортани, волчица опустила голову. Ей не нужна была его защита и его помощь. Но она скорбела, думая о том, что они даже не простятся друг с другом. Не друзья, не союзники, не враги, не семья — они друг другу никто. Так вышло, что Пёс решил охранять её, так вышло, что судьба развела их, так вышло, что он посетил её дом. Так вышло, что судьба вновь разведёт их. «Полно, — решила за Сансу волчица, — вы уже попрощались». Зимняя ночь нашла её покои, пустив по полу холод. Стоило укрыться под мехами и одеялами, но Санса стояла и смотрела на огонь. Ей не хотелось спать. Думать тоже, но не думать она не могла. Он решил всё заранее. Пташка, которую он в ней видел и которая пробудилась на пиру, смиренно прижала свои крылышки. «Нет так нет», — и ничего более. — Девочка. Санса посмотрела на дверь. Она не знает, сколько времени прошло с того момента, как она покинула праздник. Может, час, может, несколько. — Да, — сдержанно ответила она, зная, что собачий слух ничем не хуже собачьего чутья. Он вошёл, не забывая закрыть дверь. Как он нашёл её покои, она не знала. Но его пьяный измученный вид зацепил в ней чувство детской радости: «он пришёл». — Зачем ты пришёл? — Не знаю я, — бросил он, садясь у камина, на то место, которое всё это время пустовало из-за задумчивой хозяйки покоев. Он сел и выпил из графина с вином, просто дотянулся лапищей и схватил за горлышко, побрезговав серебристой ручкой. Так по-хозяйски и нагло, словно имел на это право. Санса была рада его визиту, но всё ещё не понимала его причину. Она мягко опустилась на соседнее кресло, ожидая продолжения. — Ты ушла, — пьяно констатировал он, – как будто от тебя отмахнулись, а ты хотела сделать это первая, — пробурчал Сандор. — Это не так должно было закончиться, девочка. Санса лишь смотрела на него, не расслабляя спины. — А как? — Да не так, чтоб тебя, — зарычал Пёс, — я ведь не отмахивался от тебя. Я не хотел тебя бросать, как ты не поняла, я тоже рад тебя видеть, Седьмое пекло, — Пёс словно начинал психовать, но Санса понимала, что останавливать это не стоит. — Я тоже охренительно рад, что ты жива, девчонка, но меня не было рядом с тобой. Я — Пёс, я не твой сраный рыцарь, но я никогда не оставлял тебя, а потом я исчез, я сбежал со сраной Черноводной, а тебя оставил там, одну, когда рядом с тобой не было никого, только проклятые Ланнистеры и ублюдок Мизинец. Надо было заткнуть тебе рот и забрать силой, кинуть на коня, и чтоб без разговоров, — Сансе хотелось улыбаться, ему — «наверное, не останавливаться». Он без стеснения выпил ещё, наклоняясь вперёд, чтобы продолжить. — И что? — горько усмехнулся Пёс, — и что с тобой случилось? Ты была нежной, благородной, настоящей леди-девочкой, а они все взяли и заставили тебя защищаться самой, — рык стал основным способом говорения, — а я просто валялся под скалой где-то в тысячах миль от тебя и не делал ничего. Я не смог даже сдохнуть. Санса смиренно слушала его. Все чувства, которыми он терзался и от которых хотел скрыться в графине с вином, были ей понятны, но ей не хотелось избавляться от его речи и присутствия. — А сегодня мы надрали задницы всем мертвякам, чуть не погибли, ты похоронила своего несчастного Грейджоя, — Санса чуть нахмурилась, но поняла, что Пёс не желал унижать Теона, а потому смолчала, — ты сама подошла ко мне, к псине старой, а я сделал всё для того, чтобы обидеть тебя. Он поднял взгляд на неё: Санса почувствовала, что речь окончена. Он напился для смелости, высказал ей всё, а теперь сидел, отведя душу, и не знал, что делать. В её покоях. Наедине. Пьяный Пёс и не боящаяся Леди. Сандор проморгался, отводя уже не такой бесстрашный взгляд от неё. Он опозорился на пиру и пришёл опозориться вновь. Хотя куда, казалось ему, больше. — Я извиняюсь. Я зря нарушил твой покой, девочка, — он встал с места и зашагал к двери, проклиная эти невнятные и непонятные собственные действия. — Стой, — скомандовала она. И он остановился. — Ты не обижал меня, — проговорила Санса, осторожно подходя ближе, — прости меня за то, что назвала тебя Псом, Сандор. Как только она произнесла его имя вслух и дотронулась до его руки, он вновь превратился в человека. — Я огорчилась, когда поняла, что у тебя есть цель. Но я не могу приказывать и навязывать свою волю, — продолжила она, когда Сандор медленно повернулся к ней. — Я не хочу твоей смерти, но ты не пёс, чтобы я запрещала тебе что-то. Сандор сделал шаг навстречу. — Девочка, — проговорил он, теряясь в её голосе и прикосновении, но Санса не стала обращать внимания на его попытку заговорить: — Я рада, что ты здесь, Сандор, — она опустила взгляд, осторожно отнимая свою руку от его, — я никогда не злилась на тебя. Я всегда была благодарна тебе. И сейчас я злюсь не на тебя, — взгляд вернулся, как и её прежняя уверенность, — а на себя. Сандор стоял, заворожённый ею в очередной раз. Столько бед и горя, столько времени, а она просто стояла и рвала его прежнюю собачью шкуру, рвала его чувство вины, благодарила и каялась. — Девочка, — вновь начал он, протягивая руки к её локтям, и вновь оказался не услышанным. — Не кори себя и впредь делай только то, что тебе нужно делать, Сандор. Всё, что было нужно Сандору — она. Её больше не пугала его ненависть, его презрение, направленное вглубь собственной души. Она стояла и ласкала взглядом человека, в котором не видела ни пса, ни чудовища, ни жалкого урода. Просто Сандора. — Ты хочешь, чтобы я остался? — прохрипел он. Санса молча смотрела ему в глаза. Она знала, что её ответ известен и без озвучивания, да и сама не хотела признаваться. — Девочка, отвечай, — нахмурился Сандор, сжимая её локти, чтобы уж точно услышать правду. — Да. Его мир пошатнулся. Гора покинул его сознание, месть растворилась в её голосе и вытянула ярость с ненавистью, чтобы забрать с собой всё то ужасное, что заставляло его брать в руки меч и проливать чужую кровь. Большие руки бережно обхватили её шею, притягивая ближе. Санса не прекращала смотреть в глаза: она не подначивала и не наблюдала. Санса просто смотрела. А Сандор понимал, что не хочет отпускать её. Мужчина коснулся её губ, перемещая руки ниже, оглаживая плечи, спрятанные под тканью. Санса закрыла глаза. Он осторожничал, боясь сломать такую маленькую в сравнении с ним девчонку. А потом она прижалась пальцами к его шее, и более осторожничать он не мог. — Сандор, — позвала она, разложив пламень волос на крепком плече, когда ночь начинала превращаться в утро. Единственная ночь, в которую люди любили по-настоящему. Честно — так, как учили детей в счастливых семьях, так, как мечтали девочки и юноши, так, как были способны сердца, полные нежности и трепета. Санса знала, что такое бывает. Что хорошее всё ещё может случиться в мире, в котором она родилась и выросла. Знала, но не надеялась: чтобы надеяться, нужно верить, а её верой позавтракали в Королевской Гавани, пообедали в Орлином Гнезде и поужинали в Винтерфелле в день свадьбы, бросив объедки Вонючке на псарню. Сандор не спал. — Да, Санса, — её имя так трудно давалось ему, что, стоило произнести его, в груди загорелось: страшно. Рубить головы с плеч, вонзать меч в человеческое тело, убивать — ничего из этого не страшило его, ни одна смерть не пугала, не могла заставить панику пробудиться. Только огонь и это имя. Огонь и Санса. Произнеся, страшно было догадываться, что это мог быть последний раз. Последний раз, когда он мог позволить себе такую близость, такую интимность, нежность, заботу. Только миг — Санса — и обратно в путь. В привычный, жестокий, заранее испачканный чужой и собственной кровью. — Я не верила, — прошептала она, внезапно испугавшись призраков прошлого, — я давно отказалась верить во что-то светлое и честное, так давно, что даже не могу назвать этот день. Сандор внимательно слушал её. — Сегодня я убедилась в том, что мои родители были правы, — её сердце болезненно сжалось, — они не врали ни мне, ни Арье, ни Джону, никому из нас они не врали и не рассказывали сказок. Сандор не совсем понимал, к чему она клонила. Обманываться он тоже не хотел: на самом деле, ему было совершенно плевать, о чём именно говорила Санса. Даже если бы она говорила о Горе, он бы не посмел её перебить. Её голос обволакивал, почти гипнотизировал, будто вербовал: «всё хорошо». Всё было хорошо, пока он слышал её голос и бережно касался её плеча, всё было хорошо, пока она прижималась к его груди и согревала дыханием кожу, всё было хорошо, пока «она была рядом». Санса подняла голову, заглядывая в тёмные усталые глаза. — Любовь ещё жива, — проговорила она. Сандор смотрел в ответ. Они замолкли. Он не знал, что сказать. Санса говорила ему о любви, Санса лежала с ним в постели, Санса обнимала его. Санса принимала его. Санса любила его. Сандор смотрел в ответ. Он понимал всё и не понимал ничего. Пёс бесновато скулил, не знал, куда деться, поджимал хвост, то прижимался к земле, то норовил выскочить и укусить, накинуться, чтобы защититься — Сандор не верил. Его любила женщина. Этой женщиной была Санса. Не какая-то шлюха из Королевской Гавани. Его любила Санса. И свою душу открывала Санса, срывая аккуратные стяжки, которыми сама зашивала все свои раны. Его любила Санса. Его, животного, Пса, убийцу, головореза, пьянчугу, урода. Его — Санса. Она положила голову обратно. — Я хотела, чтобы ты знал об этом, когда будешь в Королевской Гавани, — уже тише, мягче — слабее — промолвила она. Она хотела, чтобы Сандор знал об этом, убивая своего брата. Она хотела, чтобы, садясь в седло, он знал об этом. Чтобы эти слова придали ему сил. Сандор был очень сильным. Сил на победу ему давала ненависть. Санса хотела, чтобы сил выжить ему дали её слова. Выжить и жить дальше, закрыв дверь в комнату мести, ярости, ненависти. Потому что Сандор заслужил жизнь без крови. Ей не хотелось засыпать на его плече, зная, что эта ночь станет последней. Единственной, когда она поверила, когда она улыбалась, когда она была счастлива. Но ночь забрала её: тепло его тела согревало и окутывало лучше любого камина, построенного в Винтерфелле, а забытое ощущение защищённости, уверенности в том, что сейчас всё хорошо, принудительно закрыло её глаза. Утра Санса боялась сильнее прошедшей битвы. Ещё не проснувшись, она не понимала, за что молиться: за то, чтобы он уже покинул Север к тому моменту, когда она откроет глаза, или за то, чтобы он всё ещё спал, когда она позволит себе осмотреться. Сандора не было. Его не было в её покоях, не было ни в одной из комнат замка, его не было во дворе, на псарне, в конюшне. Сандора не было. Сандор уехал. Страх, тревога и скорбь вновь накинули на неё свою невидимую вуаль. Обретя покой, она тут же его потеряла. Но у Сансы остался Север. И не было права забывать об этом. Сандор вернулся через несколько месяцев. Заросший, грязный, уставший, исхудавший, весь в ранах и в новых ожогах. Сандор вернулся на Север. Сандор вернулся к ней. И более страха Санса не чувствовала.
