Голос крови

      «Раздеться!»       Суровый окрик надзирательницы звенящим эхом отражался от стен, выложенных светлой кафельной плиткой. В помещении, где не было ничего, кроме нескольких рядов грубо сколоченных деревянных лавок, находились около ста пятидесяти человек.       Толпа женщин разных возрастов и национальностей зашевелилась в немом подчинении.       Она, как могла быстро раздевалась, хотя ослабевшие пальцы отказывались слушаться, а пуговицы не желали расстегиваться. Однако ей не хотелось услышать у себя над ухом еще один окрик, обращенный лично к ней. За ним, она это знала точно, последует хлесткий удар дубинкой. Женщина стала расстегивать пуговицы с нарочитой аккуратностью, и дело пошло быстрее. Вот уже на лавку рядом с платком и телогрейкой легло платье в серо-синюю полоску, больше похожее на робу, на котором выделялся опознавательный знак, кроваво-красный треугольник с буквами «SU», и чулки, поношенные настолько, что определить их первоначальный цвет было уже невозможно. Стоптанные деревянные колодки были спрятаны под лавкой.       Узница лагеря под номером 68858 стояла абсолютно нагая, ожидая команды отправляться в душ. Она едва держалась на ногах. Худая, изможденная, изнуренная непосильной работой и болезнями женщина больше походила на скелет, обтянутый кожей, чем на живого человека. Жизнь едва теплилась в ее теле.       Несмотря на все тяготы лагерного существования, женщина старалась не терять присутствия духа. Она знала, ради кого обязана жить и держаться, что бы ни случилось. Вот и сегодня, по ее скромному мнению, выдался хороший день. Да, работа изматывала, но ей удалось раздобыть немного гнилой картошки и передать ее в детский барак, а потом надзирательницы объявили «банный» день и отправили принимать душ.       Женщина лихорадочно вспоминала, какой сегодня праздник, а потом просто порадовалась возможности вымыться чистой проточной водой. С гигиеной в лагере было туго. Узницам приходилось по несколько дней собирать эрзац-кофе (кружку этого пойла им выдавали раз в день) чтобы одна из них, по очереди, могла просто помыться.       Узницы разделись быстро. Всю толпу загнали в душевую и закрыли дверь. Женщинам не терпелось смыть с себя накопившуюся грязь, но вместо воды сверху пошел беловатый дым, обрекая несчастных людей на верную смерть.       Началась паника. Узница слышала вокруг себя стоны и крики, набатом звучавшие в ее ушах. Она не кричала — смирилась. Ее собирались расстрелять сразу после пленения еще в 1942, но оставили в живых, отправив скитаться по лагерям, где она продолжала идти по тонкой грани между жизнью и смертью. Сейчас ей предстояло сделать последний шаг. На этот раз избежать смерти не удастся. Уже теряя сознание, женщина волновалась не о себе (она прожила достойную, хоть и очень короткую жизнь). Ее последние мысли были о дочери: «Только бы Катя осталась жива! О ней позаботятся! Она мне обещала!»