Мурчащие фрагменты (Purring snippets). Часть 1

Лю Цингэ вылизывал уши Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю, к своему удивлению, обнаружил, что ему это очень нравится. Он не знает, нравится ли ему это больше, чем все остальное, что они делали, но это определенно входит в его пятерку лучших. Однако Шэнь Цинцю считает это немного странным. Честно говоря, идея лизать что-то пушистое кажется ему немного отвратительной? К счастью, кошачье проклятие не вызывает линьку. Неясно, связано ли это с проклятием, созданным для порно, или с бессмертными заклинателями, созданными для порно, но Шэнь Цинцю очень благодарен за этот факт. (Совершенствующиеся в этом мире на самом деле лишены многих нормальных телесных функций. К этому нужно было привыкнуть.) [1] Лю Цингэ, похоже, не возражает против этого. Это именно он инициировал облизывания, без какой-либо подсказки со стороны Шэнь Цинцю, так что он, вероятно, не чувствовал себя обязанным это делать. Кажется, у него есть какой-то инстинкт, который заставляет его лизать людей. Или, по крайней мере, лизать Шэнь Цинцю. Он делает это слишком часто, чтобы это было чем-то, что не доставляет ему хоть какого-то удовольствия, и в этом есть уверенность, которая, кажется, указывает на внутреннее побуждение. Откуда бы ни исходил этот инстинкт, у Шэнь Цинцю его нет. Время от времени он облизывает Лю Цингэ, потому что это кажется ему чем-то нежным, но он делает это сознательно. Используя только кончик языка, он нежно, неуверенно облизывает его лицо и все, где нет волос или меха — линию подбородка Лю Цингэ, его шею, иногда даже человеческие уши. Он не совсем уверен, как это сделать, и совершенно уверен, что делает это не так, как его шиди, который имеет тенденцию с большим энтузиазмом использовать весь свой язык. Но Лю Цингэ, похоже, вполне доволен этим. Однако Шэнь Цинцю задается вопросом, должен ли он делать что-то большее. В конце концов, Лю Цингэ делает для него что-то очень хорошее, так что, может быть, он не выполняет свои обязательства в качестве «партнера по объятиям»? Он задается вопросом, чувствует ли Лю Цингэ… возможно, пренебрежение? что его подвели? оставили без внимания? Шэнь Цинцю не отвечает на любовь, которую он получил, наверняка Лю Цингэ ощущает какую-то несправедливость? Однако ему действительно не нравится идея брать в рот пушистый белый мех Лю Цингэ. Ему нравится ощущать его на своей коже, и он использует любую возможность, чтобы прижаться к нему губами. Но идея взять его в рот? Он задается вопросом, должны ли они поговорить об этом. Но многое из того, что происходит между ними, остается невысказанным, потому что Шэнь Цинцю не знает, как выразить это словами. Вместо этого, всякий раз, когда Лю Цингэ берет на себя инициативу лизнуть его уши, Шэнь Цинцю отвечает на его действия поглаживаниями так сильно, как только может, массируя голову своего шиди так, как тому нравится, заставляя его мурлыкать, как самая довольная бензопила в мире, пока тот не засыпает. Лю Цингэ, кажется, не возражает. Шэнь Цинцю внимательно высматривает какие-то признаки того, что Лю Цингэ ожидает взаимности, но, кажется, не видит их. Сегодня вечером они свернулись калачиком в своем гнезде, оба недавно вымытые, пахнущие чистотой и слегка влажные. Они лежат лицом к лицу, их ноги переплетены, а голова Шэнь Цинцю спрятана под подбородком Лю Цингэ. Руки Лю Цингэ обнимают его, а руки Шэнь Цинцю прижаты между их телами. Лю Цингэ облизывает ему уши. Шэнь Цинцю мурлычет. Хотя он думает обо всем этом. О взаимности и справедливости, о том, как это приятно, и о том, что он просто должен смириться с этим и просто приступить к делу. Лю Цингэ очень чистоплотный, и они не линяют, так что это не так уж и негигиенично. Чего Шэнь Цинцю так суетится! Лю Цингэ меняет свое положение, чтобы посмотреть ему в глаза, хмурясь. Шэнь Цинцю понимает, что его мурлыканье стихло. Он чувствует себя немного виноватым — Лю Цингэ так хорошо к нему относится, а Шэнь Цинцю ушел в свой собственный мир, даже не оценив его должным образом. — Что не так? — бормочет Лю Цингэ, тихо и интимно. Его голос имеет особый резонанс на фоне тишины, так интимно. Шэнь Цинцю расстроился из-за того, что заставил Лю Цингэ волноваться из-за такой глупости. — Ничего, — отвечает он с ободряющей улыбкой. Хмурый взгляд Лю Цингэ становится похожим на его обычный взгляд. — Нет, это не так. Улыбка Шэнь Цинцю немного дрогнула. — Это действительно… пустяк. Я просто думаю. — О чем? — Взгляд Лю Цингэ снова становится хмурым. Похоже, он не собирается спускать Шэнь Цинцю с крючка. Шэнь Цинцю пытается придумать, как поскорее съехать с темы, чтобы они могли вернуться к объятиям, вместо того, чтобы беспокоить его удивительного, внимательного шиди глупыми заботами. Он понимает, что самый простой способ заставить Лю Цингэ понять, что это не важно, — это, вероятно, просто объяснить это. — Этот шисюн… — начинает Шэнь Цинцю, но потом понимает, что понятия не имеет, как говорить об этом. На мгновение он колеблется, и где-то в поисках слов его мозг цепляется за что-то случайное и бросается вперед: — Ах, этот шисюн, задавался вопросом, разве это… не неприятно? На хмуром лице Лю Цингэ появляется легкое замешательство. Шэнь Цинцю мысленно делает шаг вперед. — Мой мех… — Шэнь Цинцю хотел бы, чтобы его веер закрывал лицо. Они так близко, что Лю Цингэ наверняка видит, насколько ему некомфортно, и Шэнь Цинцю не хочет, чтобы он думал, что это его вина. — В твоем… — Он смотрит на рот Лю Цингэ. Лицо его шиди немного расслабляется. — Все в порядке. Ты не линяешь. — Тем не менее, — продолжает Шэнь Цинцю. Он ни за что не наберется смелости, чтобы снова начать этот разговор, так что ему нужно выговориться сейчас. — Я уверен, что это не может быть очень вкусно? Лю Цингэ пожимает плечами. — Нормальный вкус. Ты всегда очень чистый. Шэнь Цинцю чувствует, что краснеет. — И все же, это… — он замолкает. Он не знает, как выразить словами, что чувствует, когда думает о том, чтобы сделать что-то подобное. Лю Цингэ снова хмурится. Шэнь Цинцю стал гораздо лучше знаком с выражением лиц Лю Цингэ с тех пор, как они начали… что бы это ни было. Для мужчины, чей эмоциональный диапазон, кажется, ограничен различными вариантами хмурых, угрюмых и гневных взглядов (за исключением тех случаев, когда его так хорошо гладят, что все его лицо расслабляется), есть удивительное количество нюансов, которые нужно уловить. Когда Лю Цингэ ждет, пока Шэнь Цинцю заговорит, его взгляд по кругу скользит вверх к глазам, вниз ко рту, вверх к ушам. Шэнь Цинцю полагает, что он ищет информацию везде, где только можно. Прямо сейчас глаза Лю Цингэ устремлены прямо на него, не отводя взгляда. Шэнь Цинцю знает, что это означает, что он не ищет новую информацию, а обрабатывает уже имеющуюся. Шэнь Цинцю больше ничего не нужно было говорить. Наконец, лицо Лю Цингэ расслабляется. — У тебя приятные руки. А? Лицо Шэнь Цинцю вспыхивает. — Шиди? — спрашивает он. — Твои руки приятны. Мне нравится, когда ты меня гладишь. Лю Цингэ, кажется, не понимает, насколько невозможно сказать что-то подобное. Шэнь Цинцю бормочет: — Это!.. — Так что ничего страшного, если ты не хочешь вылизывать мои уши. Я делаю это, потому что хочу. — Его бровь слегка дергается, снова хмурится, а затем успокаивается. — Тебе также не нужно лизать меня где-то еще, если ты не хочешь. Шэнь Цинцю подозревает, что его лицо, вероятно, делает что-то странное. Он так сильно хочет, чтобы его веер был под рукой. Однако здесь нет веера, поэтому он наклоняет голову и прижимается лицом к груди Лю Цингэ. — Ши-и-иди-и… — стонет он. Почти сразу же Лю Цингэ снова начинает облизывать его уши. Шэнь Цинцю невольно издает звук. В этом положении, когда рот Шэнь Цинцю прижимается прямо к раскрытому вырезу спального халата Лю Цингэ, он сможет чувствовать это так же, как и слышать. Лю Цингэ перестает лизать. — Тебе это нравится? — спрашивает он. — Когда я лижу твои уши? Ты всегда мурлычешь. Его дыхание ударяет в уши Шэнь Цинцю, заставляя их дергаться. Что происходит, Лю-шиди! С каких это пор ты говоришь такие вещи! Шэнь Цинцю понятия не имеет, что на это ответить, но он поражен абсолютной уверенностью в том, что ему нужно. Он никак не может позволить Лю Цингэ почувствовать, что он сделал что-то не так! (Что, если Лю Цингэ перестанет это делать? Шэнь Цинцю не может этого допустить!) Шэнь Цинцю пытается сообразить, что сказать, но он знает, что это занимает слишком много времени. Он начинает паниковать — что, если Лю Цингэ примет его молчание за отказ? Он сильнее прижимается лицом к груди своего шиди. — Шэнь Цинцю? — Лицо Лю Цингэ все еще прижато к уху Шэнь Цинцю, которое настолько чувствительно, что он может чувствовать вибрацию от произнесенного имени. Влажное дыхание шевелит шерсть. Он чувствует, как его ухо дергается от этого. Внезапно Шэнь Цинцю поразила мысль, что он ведет себя совершенно нелепо. Он буквально свернулся калачиком в постели с этим мужчиной. Они лежат так тесно, будто любовники. Разве у них уже нет отношений, которые позволяют почти все? Шэнь Цинцю подошел к этому мужчине и обнял его сзади. Он сидел на коленях у этого человека. Он лизнул этого человека. Разве он уже не должен был ко всему привыкнуть? Чего он вдруг так стесняется? Он слегка отодвигается, следя за тем, чтобы не отрывать ухо от лица Лю Цингэ, но устраиваясь так, чтобы его дыхание скользило по коже груди его шиди, когда он говорит. — Мне это нравится, — бормочет он, касаясь губами кожи. Адамово яблоко Лю Цингэ. Шэнь Цинцю так близко, что слышит звук в горле человека, когда тот глотает. Шэнь Цинцю высовывает язык и застенчиво облизывает кожу перед своим лицом. Кадык Лю Цингэ снова дергается. Затем Лю Цингэ поворачивает голову, и Шэнь Цинцю снова чувствует, как теплое дыхание обдает его уши. Он чувствует мягкое прикосновение губ, шевелящих его мех, а затем язык возвращается. Он не знает, почему ему так хорошо. Он не чувствует влаги — он не уверен, то ли это из-за густоты его меха, то ли из-за того, что Лю Цингэ не наносил много влаги, то ли из-за чего-то еще. Он чувствует легкое давление, дергающее за шерсть, что каким-то образом обездвиживает ухо, чтобы оно не вздрагивало. И ничто из этого не объясняет, почему он становится бескостным, его грудь вибрирует так сильно, что он чувствует это пальцами ног. Он предполагает, что, возможно, есть какой-то компонент груминга, например, приятное ощущение, когда Лю Цингэ расчесывает ему волосы. Но груминг, как правило, предназначен для того, чтобы чувствовать себя хорошо, потому что он убирает выпавшие волосы, и здесь это не проблема. Шэнь Цинцю объясняет это замыслом проклятия. Весь смысл этого заключался в том, чтобы создать сцену, в которой главный герой сидит на своем троне, окруженный грудастыми, мурлыкающими красотками, и для этого нужно, чтобы удовольствие было достаточно легким. Не в первый раз (функции тела заклинателя на удивление удобны) он испытывает благодарность к Самолету и его халтурной писанине. Шэнь Цинцю начинает лизать кожу около его лица, все еще чувствуя себя немного неловко, но желая ответить взаимностью. Он действительно не против лизать кожу, даже если у него нет к этому такого же влечения, как у Лю Цингэ. Шэнь Цинцю знает, что Лю Цингэ способен потеть, хотя у совершенствующихся в этом дерьмовом мире нет сильного запаха тела. Но он недавно купался, так что вкуса соли сейчас нет. Вместо этого он чувствует слабый привкус мыла и масел, которые он использовал в воде. Шэнь Цинцю узнает одно из своих масел. Лю Цингэ, должно быть, перепутал их. Лю Цингэ теперь тоже мурлычет. Он запускает одну руку в волосы Шэнь Цинцю и начинает мягко вдавливать подушечки пальцев в кожу головы Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю пытается продолжать лизать, но постоянно забывает об этом. Кажется, ему требуется больше усилий, чем Лю Цингэ. Наверное, из-за отсутствия инстинкта. Когда он просыпается на следующее утро, то не может вспомнить, когда решил перестать лизать. Впрочем, он не особо об этом думает. Сквозь окно проникает солнечный свет, слышны нежные звуки птичьего пения и шелест ветра в бамбуковых ветвях. В мире царит волшебная тишина и безмятежность, а тело Шэнь Цинцю кажется жидким. Он лицом к лицу с Лю Цингэ. Мужчина вообще не шевелится. Его лицо полностью спокойно, руки между их телами расслаблены. Его дыхание замедляется, касаясь кожи Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю очень хочет его погладить, но знает, что его шиди проснется, если он это сделает. Он ждет, пока не заметит первые признаки шевеления, легкое прерывистое дыхание и подергивание пальцев, затем поднимает руку и убирает прядь волос с лица Лю Цингэ. Лю Цингэ тянется вперед, не открывая глаз, находит тело Шэнь Цинцю, затем обхватывает его руками и притягивает к себе, пока они не прижимаются друг к другу, от груди до коленей. Шэнь Цинцю запускает руки в волосы Лю Цингэ и начинает нежно поглаживать — не глубокий массаж, от которого он засыпает, а что-то более легкое. Им обоим требуется некоторое время, чтобы вытащить себя из постели. Ничего не говоря, они оба молча одеваются, а затем помогают друг другу причесаться, как они делают это каждое утро уже несколько недель. Прежде чем Лю Цингэ уходит, Шэнь Цинцю наклоняется и застенчиво облизывает его один раз, прямо по родинке, затем прижимается лицом к волосам мужчины и на мгновение вдыхает его запах. Он слышит (и чувствует), как Лю Цингэ тоже вдыхает его. [1] Да, я имею в виду, что заклинатели не какают. Якобы это потому, что Самолет не хотел иметь с этим дело, когда писал сцены ночевок в дикой природе, связанные с ними сюжеты и все в таком роде. Это также поддерживается каноном, поскольку сексуальная сцена была намного чище, чем (как мне кажется), вероятно, была бы, если бы были нормальные телесные функции и не было предварительной подготовки. Совершенствующиеся в этом мире также не линяют, не имеют неприятного запаха тела и не имеют менструаций, потому что большинство из них выполняли роль «сексуальных сосудов», а Самолет не хотел связываться со всякими обслуживающими и подготовительными моментами, какие есть в реальном мире. Таким образом, ванны нужны только для того, чтобы придать им аромат цветов, в расческах никогда не бывает выпавших волос, а ПМС, вероятно, является чем-то вроде цветов.