Первая скрипка

      Спрячься, как в гнездышке, Здесь, у меня под зонтом, Мокрая ласточка!

Такараи Кикаку

      В концертном зале затихали последние отголоски божественной мелодии Вивальди «Летняя гроза»… Тяжело дыша и с трудом контролируя дрожь, волной прокатившуюся вдоль позвоночника, я опустила скрипку. Ещё секунду назад мой смычок летал по струнам, а я полностью растворялась в чарующей музыке, сплетаемой десятками инструментов в один сильный, сокрушающий своей мощью вихрь эмоций и звуков.       Благодаря акустике концертного зала, мелодия, многократно отражаясь от стен, вновь обрушивалась на нас многочисленными грозовыми раскатами, буквально заставляя крохотные волоски на коже вставать дыбом. Однако, слушая стройное, композиционно-выверенное и прекрасное произведение, я могла думать лишь о том, чего ему не хватало. А не хватало ему яростного и дерзкого звучания электрогитары мэтра Сузуму Мотидзуки, на которого я не смела даже поднять глаза.       После того поцелуя в рок-баре прошла уже неделя, и с тех пор маэстро ни разу не заговорил со мной на отвлечённые темы, ни разу не задержал после репетиции, пока я нарочито медленно укладывала подаренный им инструмент в кофр, и даже не высмеял меня, как обычно, перед всем оркестром, когда я опоздала на генеральный прогон три дня назад.       Но сегодня… Сегодня он попросил нас сыграть «Летнюю грозу» Вивальди и в этот момент моё сердце заныло и застучало так же дробно и быстро, как стучат капли летнего дождя по каменной мостовой. Я была уверена — это был тайный знак, некое тайное послание: «Я всё помню», ведь этого произведения не было в концертной программе нашего выступления на открытии генерального саммита по вопросам культурного развития Японии, который должен был состояться через два дня.       Смычок подрагивал в ставших вдруг непослушными пальцах, и я, наконец, со страхом подняла глаза. За дирижерским пультом стоял он — моя икона и мой идол, человек которого я боготворила и боялась одновременно, тот, кого я видела в своих снах каждую ночь с того самого злополучного дня в баре, когда, повинуясь сиюминутному порыву страсти, прильнула к его мягким и чувственным губам. Сузуму Мотидзуки. Самый молодой и талантливый дирижёр Японии. Он смотрел прямо на меня и в свойственной ему манере мягко, чуть насмешливо улыбался.   — На сегодня репетиция окончена, можете быть свободны.         И всё. Я с надеждой прислушивалась к мелодичному строгому голосу, чеканившему слова, но так и не дождалась желанного: «А вас, госпожа Миямото, я попрошу задержаться». Стоящая рядом Юко Саито, уже уложившая свой инструмент, вопросительно взглянула на меня:  — Тебя ждать?  — Д-да, иди, я догоню, — непослушные, чуть влажные от волнения пальцы не справлялись с тугими застежками кофра, неловко соскальзывая с них.        Юко с недоумением посмотрела на меня и чуть пожав плечами развернулась, бросив через плечо:  — Не задерживайся, меня вызвали к директору школы Мэнэбу. Похоже, этот маленький детёныш óни опять что-то натворил и разговор предстоит не из приятных. Не хочу опаздывать.          Я лишь беспомощно взглянула ей вслед, ощущая себя сейчас абсолютно безвольной куклой, потому что вновь почувствовала на себе его взгляд. Он прожигал меня насквозь, мгновенно сгущая воздух вокруг до состояния вязкой тягучей массы так, что сила сопротивления возрастала стократно, требуя от меня невероятных усилий, чтобы произвести даже малейшее движение.       Музыканты один за другим вставали со своих мест, кивком или лёгким поклоном благодарили маэстро и покидали зал, пока, наконец, в нём не остались только мы. Но даже тогда, видя мою крайнюю растерянность, мэтр не проронил ни слова, наблюдая за мной с вызывающей, наглой улыбкой. Я чувствовала её всей поверхностью своей кожи. Совладав с застежками, я громко захлопнула кофр и, подхватив его, направилась к выходу.       В коридоре не было ни души, и я припустила бодрым шагом вдоль украшенных постерами, анонсами предстоящих концертов и фотографиями знаменитых сотрудников театра стен в сторону раздевалок, где меня должна была ожидать Юко. Его насмешливый голос догнал меня на середине, порождая волну паники: — Бежишь так, словно за тобой гонятся все óни Дзигоку.        Не все. Только один. Мой персональный демон, терзающий сердце и душу. Делаю шаг, ещё шаг — словно на автомате, но потом тело подводит меня, предательски замедляясь, тогда как разум кричит, что нужно убираться оттуда поскорее. Полы в коридоре, как и стены во всем театре, были покрыты особым, шумопоглощающим составом, поэтому я даже не услышала в какой момент он оказался прямо за моей спиной. Наклонившись, он прошептал мне в самое ухо:  — Избегаешь меня, Мико?  — Ч-что? Н-нет, это в-вы… вы избегаете меня, — наконец я совладала со своим голосом.        Мэтр резко развернул меня к себе, больно впиваясь тонкими пальцами в мои плечи, вглядываясь своими чёрными внимательными глазами в мои испуганные. — Что за глупости, Миямото?        Мотидзуки схватил меня за запястье и, толкнув боковую дверь, напротив которой мы остановились, втянул меня внутрь. Это была одна из комнат аппаратного управления постановочным освещением. И по счастливой случайности светооператоров за пультом не оказалось. В комнате было темно, свет проникал лишь из стеклянного окошка, которое занимало половину центральной стены и смотрело аккурат на опустевшую сцену концертного зала.  — Как я могу избегать тебя? — он крепко прижал меня к стене аппаратной, обшитой мягкими звукоизолирующими панелями, и навис надо мной, практически касаясь кончиком носа моей щеки.  — П-прошу п-прощения Мотидзуки-сан, — его близость кружила голову и в горле мгновенно пересохло, я шумно сглотнула, пытаясь не сбиться с мысли, — я не должна была… не должна была переходить черту… тогда в баре…       Он отстранился от меня на расстояние вытянутых рук, которыми он теперь упирался в стену по обе стороны моего лица и внимательным взглядом посмотрел мне в глаза. Я замерла, не шевелясь и не смея взглянуть на него. — Посмотри на меня, Мико! — повелительный тон, которым он обычно отдавал приказы на сцене. — Там, в баре ты была намного более смелая, дерзкая, даже страстная, — он с горечью усмехнулся, — а теперь просишь за это прощения?       Я, наконец, заставила себя взглянуть ему в лицо, оно выражало недоумение, растерянность и… разочарование? Мягко коснувшись пальцами моего подбородка и чуть приподняв его, он произнёс: — Мне понравилось какой ты была там, неважно, что ты должна или не должна была делать, ты поступила так, как хотела. Я прав? — с нажимом спросил он.  — Да, — собрав остатки сил, я выдохнула ему в лицо. — Мне это понравилось, — уже знакомая ухмылка превосходства вновь искривила его красивые, безупречные губы. — Настолько понравилось, что я не против повторить…        С этими словами он обрушился на меня прохладной стеной освежающего летнего ливня, сминая и кусая мои губы, сразу, без прелюдий углубляя поцелуй, скользя своим языком вдоль моего, обволакивая, заполняя собой не только мой рот, но и всё пространство вокруг. Запах его свежего парфюма с нотками цитруса, соленого морского бриза и перечной мяты в сочетании с островатым привкусом имбиря щекотал ноздри, затуманивая мысли, сбивая настройки моего организма, делая этот запах отныне мощнейшим триггером, который теперь всегда будет напоминать мне о нём.       Осмелев от разбушевавшегося в мозгу серотонина, я запустила руки в его длинные волосы, слегка оттягивая их назад, отрывая его от своих губ, оголяя его красивую шею с пульсирующей голубой венкой, чтобы впиться в неё, как дикий зверь, как изголодавшийся вампир, и в момент, когда мои губы сомкнулись на его смуглой шее, он издал на выдохе протяжный стон, обнуляя мой разум до уровня первобытных инстинктов.       Больше в мире не существовало никого и ничего — лишь он и я, и мешающая нам обоим одежда. Он стальными браслетами вцепился в мои руки, пригвождая их к стене над моей головой одним сильным, отточенным дирижерским движением. Снова поймал мои губы во влажный плен своего языка, перехватив запястья одной рукой, мягкими подушечками тонких музыкальных пальцев другой спустился к вырезу на платье, нетерпеливо расстёгивая мелкие пуговички, зарычал, оттого что они не поддались сразу. Нетерпеливо рванув тонкую ткань, отчего та затрещала, плавно переместил свои губы на мою шею, ведя языком вниз, к только что варварски надорванному вырезу и, выдохнув мне в солнечное сплетение, остановился, переводя дыхание, глядя в мои глаза потемневшим, полным страсти и похоти взглядом.  — Хочешь этого? — прислонившись разгоряченным лбом к моему спросил, замедляясь, чтобы суметь остановиться в случае моего отказа.  — Да… — только и смогла ответить я, закрывая глаза, утопая в остром желании принадлежать этому мужчине, чувствуя как его колено бесцеремонно раздвигает мои ноги. — Да!        Он снова приник к моим губам, как к источнику живительной силы, словно через меня в его тело был направлен поток чистой энергии. Казалось, от наших страстных прикосновений воздух вокруг искрил, а в ушах тонко звенело, будто мы были двумя заряженными частицами в самом центре магнитного поля.        Неожиданно дверь скрипнула, и на пороге возникла Юко. Я, как в замедленной съёмке, видела мэтра, медленно оторвавшегося от моих губ и с вызовом посмотревшего на вошедшую девушку. Он ухмыльнулся и дерзко вытер большим пальцем уголок нижней губы, бросив ей в лицо: — Саито, твоим родителям следовало уделять больше времени воспитанию дочери! Если дверь закрыта, это не значит, что в неё непременно нужно вламываться, достаточно было просто постучать.        Вытянувшееся лицо Юко обратилось ко мне. Мой внешний вид совсем сбил её с толку. И действительно: расширенные от ужаса глаза, растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев и укусов Сузуму губы и слегка разорванное платье могли впечатлить кого угодно. Не говоря ни слова, девушка развернулась и выскочила в коридор, хлопнув дверью. Я ринулась за ней, но крепкая рука сэнсея перехватила меня поперёк талии:  — Не надо, Мико. Пусть идёт, — устало выдохнул он и, развернув к себе, крепко обнял. — Прости за испорченное платье, я все компенсирую.  — Ерунда, — я уткнулась ему в грудь, вновь вдыхая его запах, стремясь запомнить этот момент долгожданной близости, так бесцеремонно нарушенной Саито. — Значит, ты не злишься на меня?  — Злишься? — эхом переспросил мэтр, силясь понять, что я имею в виду. Его голос вмиг стал холодным и отстранённым, будто мыслями он был сейчас где-то далеко. — Нет, конечно нет. А теперь беги, Миямото, или у тебя нет на сегодня никаких дел?        Такое быстрое перевоплощение из пылкого и страстного мужчины в надменного дирижера отозвалось болью где-то внутри, но я постаралась не подать виду. В конце концов, чего я ожидала? Что Сузуму Мотидзуки растает и поплывёт от моих поцелуев? Уверена, каждая третья девушка в оркестре и каждая вторая во всем театре мечтает не то, что провести с ним ночь, а хотя бы прикоснуться к великому мастеру. Он купается в женской любви точно так же, как купается в лучах своей славы. Будь ты хоть первая скрипка, хоть выдающаяся альтистка — ты будешь интересна ему лишь до тех пор, пока его оркестр гремит на всю страну, пока он занимает первые места на международных фестивалях, пока его чествуют, как самого талантливого и выдающегося дирижера. Все мы лишь винтики этой огромной оркестровой машины, ступеньки, ведущие его всё выше и выше по карьерной лестнице, те, что он не глядя переступит, на пути к высшей цели. Всё, что интересует его в жизни, его единственная и подлинная страсть — это музыка. А с такой соперницей тягаться практически невозможно.       Вздохнув, и уже не пытаясь сдержать накатившие слёзы, я быстро развернулась и шагнула к выходу.  — Эй, Мико, — его голос догнал меня, когда я уже открыла дверь, — всё будет хорошо!        Я не развернулась, не взглянула на него в последний раз, боясь, что он заметит заблестевшую влажность моих глаз. Лишь кивнула и закрыла за собой дверь, оставляя за тонким деревянным полотном демона, посланного специально, чтобы проверить меня на прочность.

***

        Просторный кабинет директора театра — Сина Ивамáцу освещали тёплые оранжевые лучи предзакатного светила. Парадоксально, но факт — в стране восходящего солнца оно, всё же, садилось за горизонт. И вскоре оно должно было зайти ещё для одного человека, ведь сегодня маленькому, сухонькому японцу одним росчерком пера предстояло перечеркнуть чью-то успешную карьеру.       Особенно больно это было оттого, что тот, кто ещё не знал о своей судьбе, и лишь поднимался по многочисленным лестницам театра к нему в кабинет, озадаченный столь поздним приглашением, поистине был его любимцем и самым молодым выдающимся дирижёром Японии. Ивамацу искренне радовался, когда из сотен предложений по всей стране Сузуму Мотидзуки выбрал именно его и за те несколько лет, что успел проработать тут, сделал немало, подняв оркестр национального театра Ниппон-Гёдзику буквально на музыкальный Олимп.       Пожилой, лысеющий директор, заложив скрепленные в замок руки за спину, мерно покачивался, стоя в удобных кожаных туфлях у окна, перенося вес тела с пятки на носок, с носка на пятку и обратно. Наконец, настойчивый и уверенный стук в дверь возвестил о прибытии долгожданной персоны.  — Входите!        В кабинет вошёл привлекательный молодой мужчина и, не дожидаясь, пока ему предложат, уселся в кресло напротив письменного стола директора, удобно положив ногу на ногу.  — Ивамацу-сан, чем обязан?  — Простите, что побеспокоил вас так поздно, но дело крайне серьёзное, — проговорил почтенный японец, избегая смотреть на дирижера.   — Я вас слушаю, — улыбнулся мэтр своей дежурной улыбкой.  — На вас поступила жалоба, господин Мотидзуки, — директор искоса взглянул на подчиненного, пытаясь поймать выражение его лица, но ни один мускул не дрогнул на лице всё так же растянутом в приветливой, чуть надменной улыбке.  — Боюсь, я не совсем вас понимаю. Не могли бы вы изложить суть жалобы чуть подробнее?  — Что ж, — Син Ивамацу склонился над столом, глядя прямо в антрацитовые, чуть раскосые глаза собеседника, — один из ваших музыкантов утверждает, что вы злоупотребляете своим служебным положением, спекулируя местами в оркестре. По своему желанию играете на честолюбивых чувствах людей, принуждая взамен высокого положения в группе к… кхм… — директор замялся, испытывая явную неловкость, — к действиям сексуального характера.        Ответом ему стал искренний и мелодичный смех Сузуму Мотидзуки, он заполнил всю комнату, переливаясь, как звон серебряного колокольчика. Когда собеседник затих, директор недоуменно взглянул на него, ожидая объяснений, но тот ограничился лишь парой слов.  — Это ложь.  — Хотелось бы получить от вас более развёрнутый ответ, господин Мотидзуки.  — Хорошо, я объясню, — снисходительно ответил мэтр. — Понимаете, место первой скрипки — совершенно особенное, полагаю, согласно жалобе именно это место стало предметом «спекуляций» с моей стороны, ведь так? — дирижер выгнул бровь, обращаясь к директору. — Первая скрипка — это камертон оркестра, его концертмейстер, тот, кто самым первым реагирует на замысел дирижера и во многом реализует его. Первая скрипка — это моя правая рука. Я бы ни за что не отдал это место человеку, лишённому таланта, даже, — он улыбнулся, — если бы он стал со мной спать.  — Допустим, я вам верю, — Ивамацу вполне удовлетворил такой ответ, — но личные отношения должны быть личными и оставаться далеко за рамками рабочих. Вас видели в компании девушки, которая была явно напугана, на ней была порвана одежда — это недопустимо, господин Мотидзуки, надеюсь вы понимаете, на что я намекаю?  — Предельно чётко. Вы хотите разорвать со мной контракт, — Сузуму устало потёр глаза.  — И с вами, и с этой девушкой, — маленький пожилой японец снова встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну, отмечая про себя, что солнце почти скрылось за горизонтом.  — Увольте меня, девушка ни в чем не виновата. Я сделал это… против её воли, — твёрдо, с усилием проговорил маэстро. — Будет крайне несправедливо наказывать её за моё недостойное поведение.  — Хорошо, раз вы целиком признаёте свою вину, полагаю, мы можем ограничиться только одним увольнением. Наши юристы подготовят документ о расторжении контракта, вам нужно будет подъехать и поставить свою подпись. Расчёт сможете получить в тот же день.  — Благодарю, господин Ивамацу, — мэтр поднялся и, слегка поклонившись директору, вышел из кабинета.        По лестнице спускался медленно, прислушиваясь к своим чувствам. Он не испытывал обиды, ему не было грустно, хотя… кого он обманывал? Конечно же было.              Впервые Сузуму Мотидзуки прошёл в концертный зал не со стороны сцены, как делал это обычно, а через вход для зрителей. Сел на обитое красным бархатом кресло в первом ряду и надолго застыл, обводя взглядом пространство, рассматривая пустые пюпитры, рампу с осветительными приборами и даже паркет под ногами.       Концертный зал тонул в оглушающей тишине, но для него он даже сейчас был наполнен тысячами сыгранных его оркестром мелодий, сплетающихся в сотни сонат, прелюдий, симфоний. Тысячи нот, спорхнувших с нотного стана кружились вокруг, опускаясь на плечи невесомым облаком, укутывая приятными воспоминаниями.       Он обязательно будет снова стоять в центре сцены, крепко сжимая в руке дирижёрскую палочку, только уже не здесь, не в этом театре… 

***

      Всё утро я была как на иголках, размышляя о том, как теперь после всего случившегося вести себя с мэтром. Как научиться контролировать сердцебиение, когда он просто находится рядом, и перестать заикаться, если вдруг обращается ко мне. Так толком ничего и не придумав, я постучалась в соседнюю комнату и предупредила сонную Раму-тян, что поехала в театр. Различив в невнятном бормотании из-под вороха одеял и подушек что-то похожее на «хорошо» и «удачи», я с чистой совестью отправилась на репетицию.       Концертный зал наполнялся гомоном голосов всё прибывающих и рассаживающихся по местам музыкантов. Кто-то настраивал инструмент, кто-то громко рассказывал соседям забавные анекдоты, иные сидели молча, застыв над пюпитрами с разложенными на них нотами и чуть слышно отбивали такт на коленке. Время начала репетиции уже подошло, но маэстро так и не появился. Прошло десять минут, потом пятнадцать, и по залу пополз недовольный ропот, а я стала по-настоящему переживать, ведь Мотидзуки-сан никогда не опаздывал.       Вдруг, дверь, ведущая на сцену, скрипнула и открылась, разом заставляя всех смолкнуть, однако, вместо быстрых и лёгких долгожданных шагов мэтра Мотидзуки, к дирижерскому пульту шаркающей походкой прошёл директор театра — Син Ивамацу. Боковым зрением я видела, как музыканты недоуменно переглядывались, но моё внимание было всецело приковано к маленькому, сморщенному старческому личику руководителя. Я затаила дыхание, вся обратившись в слух, страшась услышать, что с Сузуму что-то случилось. Директор прокашлялся и ровным, ничего не выражающим голосом возвестил:  — Вынужден огорчить вас, уважаемые сотрудники, но, к сожалению, мэтр Сузуму Мотидзуки решил покинуть наш театр. Вечером к нам прибудет новый дирижёр — Такуми Ито. На сегодня все репетиции отменяются, но уже завтра они возобновятся в обычном режиме.        Музыканты громко загалдели, эмоционально переживая свалившиеся на них новости, меня же словно погрузили под воду, ибо после слов «мэтр Сузуму Мотидзуки решил покинуть наш театр» я, казалось, вообще перестала что-либо соображать. Реальность придавила грудь каменной глыбой, мысли о том, что я больше не увижу его на репетициях, не услышу его чуть насмешливый голос, не столкнусь с ним в коридорах театра, подкатывали к горлу болезненными спазмами, сжимая голосовые связки пружиной, напрочь лишая способности говорить.       В этот момент мягко улыбающаяся Юко, одной рукой взяв меня под локоть, второй заправила за ухо выбившийся локон и успокаивающим тоном, будто разговаривая с маленьким ребёнком, произнесла:  — Всё хорошо, милая, теперь тебе ничего не грозит, он больше не посмеет тебя тронуть…       Её слова тонули в шуме галдящей толпы и бешеном стуке моего собственного сердца, а лицо Саито расплывалось в уродливую, смазанную картинку из-за слёз, застилающих глаза. Наконец, я моргнула, и они полились свободным, непрерывным потоком. Заикаясь и хрипя от сковывающих моё горло спазмов, я с силой оттолкнула её руку. — Ч-что т-ты с-сделала? Отвечай! — мой голос сорвался на визг, а руки неистово дрожали.  — То, что должна была, — холодно ответила Юко, ничуть не смущаясь моей реакции.        Понимание того, что она совершила, блеснуло в мозгу яркой, короткой вспышкой, ослепляя меня приступом ярости. Я с силой оттолкнула Саито и она, потеряв равновесие и споткнувшись, упала, с грохотом роняя стулья вскочивших с мест музыкантов. Почувствовав, как от внутреннего напряжения из носа по верхней губе потекли струйки горячей, солоноватой крови, я презрительно сплюнула её на пол, рядом с изумленной девушкой. Размазывая остаток по лицу, в сердцах крикнула ей: — Ты всё не так поняла!        Боль ядовитыми шипами впилась в самое сердце, причиняя невероятные муки, и все равно в этот момент я могла думать только о нём. Что он сейчас чувствует? Злится ли на меня? На Саито? А может быть он в ярости? Или чувствует себя преданным? А может презирает нас обеих? От количества вопросов хотелось выть и я, глухо рыча и крепко сжимая кофр с его подарком в руках, мчалась по коридорам прочь из ставшего вмиг ненавистным театра. Бежать. Это слово подстегивало и гнало вперёд. Бежать как можно дальше от этого места. Быстро, не оглядываясь. Бежать от воспоминаний, которые хранят в себе эти стены. Бежать прочь.        Не помню, как я добралась до Хэноко, но дома, кроме прислуги, никого не оказалось, и тогда я сделала то, что умела лучше всего. Начала играть. Скрипка работы Антонио Регаци захлебнулась моей неизбывной печалью, затопив пространство комнаты и пустого дома минорными мелодиями, выплескивая мою боль причудливым сплетением нот.       Я играла, пока на щеках не высохли слёзы, и совсем не стемнело, а после рухнула на кровать и забылась коротким, тревожным сном. Проснувшись, поняла, что не смогу дышать если сейчас же, сию минуту не увижу его. Приняв душ и переодевшись, я написала короткую записку для Раму-тян, оставила её на самом видном месте и вызвала такси. Я не знала, как мэтр воспримет мой поздний визит, и вообще дома ли он, но я не могла не попытаться.

***

      Дрожа, словно кленовый лист на ветру, я стояла перед его дверью, не смея даже дышать. Внутренне умирая уже который раз за день, я тихонько постучала в дверь. Быстрые и лёгкие шаги мэтра за дверью заставили выдохнуть: он дома. Щелчок, и дверь распахнулась. На пороге в свободных домашних штанах из мягкой ткани, в расстёгнутой рубашке на голое тело, с бокалом красного вина в руке стоял Сузуму Мотидзуки.       При виде меня его глаза слегка расширились:  — Мико?        Звук его голоса, как спусковой крючок: плечи вздрогнули, а по щекам снова заструились горячие, солёные слёзы. Неужели я не выплакала всё ещё днем?  — М-мэтр…       Он широко раскрыл дверь, отходя чуть в сторону, приглашая войти, и я, за пеленой слёз не замечая, куда ступаю, шагнула вперёд, попадая прямиком в его тёплые объятия. Он обвил меня одной рукой, прижимая голову к своей груди, невесомо целуя в макушку.  — Мотидзуки-сан, как же… как же так? — только и могла произнести я сквозь рыдания.        Его грудь была гладкой и тёплой, и я сначала уткнулась в неё носом, чтобы почувствовать божественный запах, а потом прижалась мокрой щекой, чтобы ощутить биение его сердца. Мои слёзы, капая с ресниц, стекали по его гладкой коже, скользя вниз по рельефным мышцам живота. Наконец он отстранился и приподнял рукой мой подбородок, заглядывая в глаза:  — Останови этот водопад, Миямото, для него нет причин. Никто не умер, — такой знакомый, чуть раздражённый голос вызвал на моих губах лёгкую улыбку. — Так-то лучше, — пробурчал он, заметив перемену, увлекая меня за собой на мягкий диван. — Вина?        Я кивнула. Да я бы сейчас даже от сакэ не отказалась. Он поставил свой бокал на стол и принёс из кухни ещё один для меня. Налив из бутылки насыщенную темно-бордовую жидкость, протянул мне. Бархатистая терпкость разлилась по горлу, даря тепло всему телу, расслабляя зажатые мышцы.  — Вас не удивляет, что я пришла так поздно, Мотидзуки-сан?        Он недовольно цокнул языком, театрально закатив глаза: — Мико, мне кажется мы договорились, что для тебя я — Сузуму.  — Тебя не удивляет, Сузуму? — поправилась я. Его имя ложилось на язык удивительно легко, хоть мне и нечасто приходилась его так называть.  — Скажем, я предполагал, что ты можешь прийти, — в глазах блеснули озорные огоньки.  — Значит, ты знал… — понимание того, что он чувствовал меня куда лучше, чем я сама неприятно кольнуло в солнечное сплетение.  — Не знал… — его рука скользнула вдоль спинки дивана, зарывшись в мои волосы и уютно устроившись на шее, ниже левого уха, — но очень хотел.        Он придвинулся ближе, привлекая к себе, накрывая мои губы своими. Поцелуй с терпким привкусом вина, раскрывающийся во рту сложным букетом с нотами спелой смородины, малины и ежевики. Совсем не такой как вчера утром, более нежный, обдуманный, глубокий. Он вёл за собой в этом поцелуе, как вёл за собой на сцене, раскрывая мою чувственность и страсть, заставляя откликаться на малейшее движение языка, тончайшее прикосновение к коже. Притянул меня к себе ещё ближе, сокращая расстояние до минимума, заставляя опуститься на его колени, оседлав верхом.  — Я не смогу играть в оркестре без тебя… — выдохнула ему в шею, плавясь от горячих рук и жарких поцелуев, горящими каплями стекающих все ниже к груди.  — Сможешь…       Он поднялся, подхватив меня на руки, уложил на диван, нависая сверху. Тонким указательным пальцем осторожно коснулся лба, провёл ниже по спинке носа, обрисовав кончик, мягко дотронулся до рта и я, не выдержав пытки, обхватила его губами. — Ты очень талантливая, Мико, ты сможешь справиться со всем и без меня, я лишь хотел бы, чтобы ты верила в себя чуть больше…       И снова умопомрачительный поцелуй, медленный и мучительный от разгорающегося все сильнее желания. Я коснулась кончиками пальцев его груди, проводя так же легко и невесомо, как это делал он. Ловко проскользнув под ткань, сняла рубашку, обнажая в меру мускулистые плечи. В его тёмные, но ясные до этого глаза будто заползла каракатица, впрыскивая мутную чернильную мглу всепоглощающей похоти.       Одним лёгким движением он расстегнул молнию на боку, избавляя меня от платья, нависая надо мной на вытянутых руках, любуясь, словно произведением искусства. Он не спешил, лаская каждый изгиб, обводя языком каждый бугорок, каждое потайное место, казалось, сегодня между нами больше не останется никаких тайн и недосказанностей. От дирижера и первой скрипки его оркестра до самых страстных любовников всего за несколько минут.       Он аккуратно опустил лямки бюстгальтера, оголяя грудь, чуть сжимая её в руках, медленно провёл языком по торчащим от возбуждения соскам, дразня и покусывая, неотрывно смотря мне в глаза, любуясь тем, какой эффект производили на меня его действия. Я металась под ним словно в бреду, вздрагивая и постанывая от каждого прикосновения, укуса, касания руки или языка.       Когда его горячие руки прошлись по низу живота, снимая трусики, я вскрикнула от ярко-острого возбуждающего ощущения, электрическим импульсом пронзившего всё тело. А потом, ощутив его язык там, где ещё недавно была кружевная ткань, перестала сдерживаться и застонала в полный голос, проваливаясь в какую-то пограничную между сном и явью реальность.       Не помню сколько времени это длилось и как долго он, как дирижёр, руководил своим персональным камерным оркестром, состоящим всего из одной солистки, сплетая из моих всхлипов и стонов одному ему известную мелодию, но наконец я почувствовала, как он, резко толкнувшись, вошёл в меня, заполняя собой все внутри, заслоняя весь мир, вновь срывая с губ хриплые, полные страсти стоны.       Если и можно представить себе какую-нибудь сильную и сокрушительную стихию, резкую и грубую, а в следующую секунду мягкую и нежную, то имя ей — Сузуму Мотидзуки. Мой демон, пришедший из недр Дзигоку, с глазами тёмными, как самая непроглядная ночь, овладевший моим телом, но получивший в награду душу. Он никуда не спешил и не торопился, с полной отдачей наслаждаясь каждым мгновением, доводя меня до исступления своими резкими толчками, а потом останавливался, пережидая, не давая взорваться, балансируя на грани удовольствия и боли.       Момент оргазма, к которому он подводил нас умело и не спеша, случился яркой и фееричной вспышкой, и мы одновременно простонали имена друг друга, уткнувшись в горячие, блестящие от пота шеи. Обнялись и переплелись так крепко, что оба задохнулись от этой жаркой близости и всё же не смогли разжать рук.       Чуть позже он перенёс меня в свою спальню, укрывая атласными простынями, прохладными, но гладкими и струящимися, как и он сам. Обняв меня, коротко приказал:  — Спи.        Я хотела было что-то возразить, сказать, что мне надо идти, что меня ждут, и Раму-тян будет волноваться, а вместо этого ощутила его горячий шёпот. — Если ты сейчас хочешь произнести что-то кроме «да, Сузуму», то можешь даже не начинать, — прервал он мои вялые попытки и прижался к моей спине, накрывая тёплой тяжёлой рукой и переплетая свои пальцы с моими.        Посреди ночи я проснулась от чарующих и грустных звуков рояля, доносящихся из гостиной. Мелодия переливалась плавно и маняще, трогала за душу, влекла, а потом вдруг взрывалась более сильными нотами, держала в напряжении. Уверенная, неумолимая, властная неслась дальше и обрывалась где-то на высокой ноте, чтобы снова тихо зажурчать уносящимся вдаль горным ручьём, окружить, вкрадчиво зашептав на ухо о самых сокровенных мечтах.        Обернувшись атласной простыней, я, как зачарованная, вышла в гостиную и остановилась прямо за спиной Сузуму, любуясь тем, как он ласково перебирает клавиши. Его руки порхали по ним словно бабочки, легко и невесомо, извлекая волшебные звуки. Иногда он останавливался, отвлекаясь, играя лишь левой рукой, правой, внося в нотную тетрадь какие-то правки. А потом клавиши отрывисто звякнули — это он опустил на них сразу обе руки и, не оборачиваясь, спросил:  — Долго будешь там стоять?  — Как ты узнал? — рассмеялась я.  — У меня абсолютный слух, Мико, — он развернулся ко мне на крутящемся табурете и протянул руки, приглашая присоединиться, — неужели ты думала, что среди мелодии я не смогу отличить звук твоих шагов?        Я без раздумий подошла к нему, и он, скинув атласную простынь на пол, усадил меня на колени, лицом к себе, снова развернувшись к роялю. Моя поясница уперлась в клавиши, и они издали жалобный звук. Обняв Сузуму, прошептала ему на ухо: — Закрой крышку, у твоего рояля такое великолепное звучание, что было бы грустно его расстроить.        Не обращая внимания на мои слова, он легко надавил мне на грудь ладонью, заставляя отклониться назад и упереться лопатками в ту самую незакрытую чёрную лакированную крышку инструмента. Держа меня за талию, он склонил голову и уткнулся лбом куда-то выше моего пупка, отчего я невольно охнула.  — Как бы не звучал мой рояль, ты звучишь лучше любого самого совершенного инструмента. 

***

      Утром я проснулась от невесомого поцелуя в нос. Открыв глаза, увидела перед собой сидящего на полу Сузуму, положившего голову на руки рядом с моим сонным лицом и с интересом рассматривающего меня. Он был уже одет, бодр и свеж.  — М-мэтр? — я отшатнулась, открывая глаза ещё шире.  — Я больше не мэтр, но ты, — он легонько щелкнул меня по носу, — всё ещё первая скрипка. Поэтому давай вставай, спящая красавица, и бегом на репетицию! — он легко поднялся с пола и, насвистывая незамысловатую мелодию, вышел из спальни, а спустя пять минут по квартире уже разносился божественный аромат свежесваренного кофе.