Забытое.

      Германия. Ночной Нюрнберг 19?? года. Сумрак постепенно рассеивается, сползая с крыш домов и серых зданий. Предрассветный час как никогда туманен и в тишине забыт. Несильными порывами ветра покачивает серые, иссохшие деревья с дрожащими кое-где бурыми листьями, превратившимися в сплошной, старый тлен, обвеянный осенней тоской. На редких ветвях расположились продрогнувшие от сырости и холода до мозга костей чернильные птицы с маленькими, бегающими глазками и щёлкающими клювами. Острые коготки цепляются за шелуху древесной коры, ломают веточки и звучно шуршат потрескавшимися листьями. Тучные облака обволакивают бескрайний небосклон и сгущаются на тонком своде горизонта, становятся сплошной чёрной полосой без явных просветов. Светило бледными, рассеивающимися в облаках лучами постепенно освещает готический городок Нюрнберг с его мрачными и глубоко дремлющими после, казалось бы, нескончаемой ночи, крепостями и застывшими соборами. Витающим отголоском проносятся призрачные шаги по мощеным узким улочкам и безвестный рокот около просторных площадей, хранящих в себе и по сей день осколки минувших эпох. Словно не так давно сам король ступал по аккуратно отделанным плитам в сопровождении с долговязыми аристократами с белыми, роскошно вьющимися париками, с опадающими на плечи кудрями, и причудливой манерой говорить, презрительно фыркать и чеканить каблучком одну улицу за другой… Сплошная пыль и осколки утерянных в глуши фотокарточек, лишь маргинальный обрывок в захоронённых столетия назад бронзовых мертвецах с полным безразличием и бесстрастием к тому, что подавно кануло в лету. Летучий мираж был рассеян порывистым ветром с редкими каплями дождя.       Маленькие глазёнки вмиг скользят по угловатой улочке и останавливаются на безвестной фигуре, мелькнувшей за бледными, проржавевшими окнами с осевшими пылинками на бронзовой оконной раме. Грязные узоры рисуют невнятные очертания и спешно обвивают вспыхнувший поодаль от окна огонёк керосиновой лампы, что пропахла до ужаса едким запахом. За стенами слышен неразборчивый говор, столь прерывистый, неровный, а порою сбившийся и играющий лишь на одной ноте монотонности и пожирающего отчаяния. На фоне пролетают краткие фразы, для собеседника они не стоят ни капли крови, пролетают мимо и теряются за полыми, кривыми стенами. Громкий, а за ним тихо семенящие шаги раздаются в небольшом доме, тревожат детский взор и сознание, за коими наблюдают уставшим взглядом, стараясь разобрать и понять смысл каждого, сказанного ими слова. Бледноватые очертания теней погасают где-то в глубине шаткого здания, а с ними и глухие, потерянные в отчаянии голоса. Промозглый и влажный чрезмерно воздух вздымается над городом бледной дымкой. Остатки падших листьев призрачно скользят по ветру меж узких переулков, совсем утратив свой цвет, смешавшись с грязью серых улиц. Костлявые лапки мёртво вцепились в кору высохшего древа, перья вздрогнули и слегка поднялись, гулкий вой, создаваемый криками птиц, угас так, как и голоса в кривых стенах. Глухое безмолвие нарушает скрип тяжёлой металлической двери и парящий шорох старых занавесок, от коих повеяло характерным запахом. Живой дух покидает в то же мгновение серые стены и угловатые, бронзовые узоры и стремится вдаль с последними, слетевшими, словно лепестки увядших роз, словами на прощание. Две тонкие и мрачные фигуры мелькают в осенних улицах, быстро шагая в неизведанность бытия, не переводя и духу. Последние шаги провожает унылым взглядом образ преклонных лет, что скачущей походкой, скрипя истаскавшимися каблучками, вскоре вновь теряется из виду, возвращается к бронзовым узорам и утихает в томящем одиночестве.       Сухие губы поминутно подрагивают, расплываясь в болезненной улыбке, в глубине непроглядно-тёмных зрачков слабо горит огонёк беспомощной озлобленности. Лаконичные слова превращаются в сплошной прах и оставляют его одного, вконец забывшегося, словно в немых пространствах прошлого времени, склонившись над пустым столом, и бешено взиравшего на единственный источник света. Стёртые пальцы неугомонно теребят края обвислых занавесок и помнят еще не остывший след прикосновенья. Он беспомощно несчастен, обречён на вечную боль в лёгких от одного лишь вздоха. Он наполняет лёгкие едким запахом и задаётся чахоточным кашлем. Несчастное лицо прилипает к оконной раме после грозного возгласа за тонкой в сущности стеной, крепко сжимает в ладонях жалкую, истрёпанную бумажку.       Тонкие детские ножки, покрытые мозолями и изнывающие от нарастающей боли в суставах едва подкашиваются, преодолевая всё более и более трудный путь, полный многих неровностей, искривлённых временем троп. Тропки ползут и плутают за гранью в тот момент проснувшегося и оживлённого городка, ведут в ветреные и бескрайние дали опустошённых лесов и полей, однако до сих пор чудесных своей мрачной, уносящей далеко за горизонт мысли, простор. Уставшие и почти засыпающие глазёнки удивлённо глядят под ноги, выискивая нечто интересное детскому взору. Дыхание резко перехватывает, взор затягивается на ямке, накрытой иссохшими листьями, ноги путаются, после чего следует всплеск осенней грязи. Её подхватывают костлявые пальцы, удерживая за рукав серого, изрядно потрёпанного плаща, слышится мягкий, но недовольный возглас где-то сверху. Она придерживается за слабо затянутый ремень и прижимается к продрогнувшему телу, не в силах восстановить дыхание в последующие пару мгновений. Маленькое личико вздымается вверх, глядя словно на самые небеса, и наблюдает образ встревоженный, нависший над ней. Серые глаза, совсем потускневшие и словно принявшие в себя всю окружающую мрачность и скудность, скрытые за золотистой оправой приспущенного пенсне, закреплённого на тонкой переносице. Лицо отдавало некой мягкостью, совершенно несвойственной ему; казалось следы от острого, сердитого выражения лица, сильно побледнели, почти исчезнув с безжизненной улыбки, широко раскрытых в тот миг глаз и серебряных черт лица. Уголки губ дрогнули и медленно поползли вверх, округляя острые и явные скулы бледного лица. Неосознанно, но она запомнила этот образ, ярко запечатлённый чутким объективом сознания, воистину дорогого сердцу отца, каждый штрих, неровная, беспорядочная линия, словно записанный за старой фотоплёнке будет сохранён на несгорающих страницах. Густая дымка наползает на глаза, готовая утянуть девочку в далёкие и прекрасные сновидения. Крепкие объятия родного человека убаюкивали сквозь боль и блуждающие муки, охватившие разум девочки в столь раннем возрасте. Она невольно отказывалась воспринимать явь, мешалось вымышленное и действительное. Казалось, измученные тела продолжали брести по нескончаемым лесным тропам, однако ясный вид густых облаков, тихо плывущих на застывшем небосводе и тёплой улыбке, греющей сердце отчаянно и продолжительно, не покидал омрачённое образ. Шум городских стен сменился робким рокотом лесных, погрязших в полном уединении и покое, пустот. Непроглядно чернели застывшие ветви и кроны поредевших древ в глубоких лесах. Она стала шагать увереннее, крепко держа отца за руку, иногда неожиданно сжимая бледные запястья, пугаясь мгновенного треска или шороха, доносившегося из лесной чащи. Редкие капли дождя спускались на землю, звонко разбиваясь о ветви, становясь частицей глубоких, зеркальных луж, что украшали небольшие углубления в земле и ямы на плутающей тропе, на коей почти не было видно размытых следов от шин. Глубокий вдох нарушает пристальное наблюдение окружающего. Шаг становился всё менее уверенным. Блуждающий взор отца старался прицепиться за какую-нибудь незначительную вещь, пылкость ещё молодого и не совсем ослеплённого разума позволяли ему на время уплыть по течению резвой, иной мысли от будоражащих напоминаний о месте, куда ведут нескончаемые, шепчущие об ужасном тропы. Лишь тепло маленькой ручки, крепко сжавшей его запястье, поминутно позволяло ему очнуться от того, что ужасает. Он порою взирал на серьёзное, нахмурившееся личико и думал: «Неужели, я лишил тебя возможности летать..? Сможешь ли ты меня однажды простить?» Всё же, осязание происходящего крепко держало детское существо и не позволяло большего, сознавшей слишком много раньше времени. Вероятно, она догадывается о том, что будет происходить далее, потому и не задаёт вопросов, ни единого.. Со временем, тропы переплетаются, начиная вести себя неестественно, уходя « в никуда». Шаг за шагом, один давался труднее другого. Дороги, водяные зеркала, изрезанные пути.. всё превращается в прах и больше не существует, лишь где-то далеко, позади. Однако их путь и по сей момент существенен. Взмывающие порывы ветра обдают серые лица, ерошат прилипшие, закутанные в плащ волосы. Знакомое, но забытое с привкусом вины чувство посещает мужчину, когда тот слышит доносящийся издали истерический возглас и грозный рёв. Сердце отчаянно стучит о рёбра, Он сжимает ручку сильнее, шаг заметно учащается, он тянет за собой девочку всё быстрее. Впереди, словно из тумана возник небольшой домик, похожий на давно живыми душами покинутый. «Как часто нам приходилось посещать этот край, богом забытый?» - потом будет вспоминать она в своих подпольных записях. То, что происходило далее, частично отпечаталось в её памяти, сохранилось картиной всё более чернеющей и попеременно увядающей.       Он дрогнул всем телом. Казалось, судорожные движения не позволят ему дотянуться до железных колец с отлитыми из бронзы головами орлов и с силой постучать о глухо-запертые двери. Девочка слегка отстранилась от отца и нахмурилась, разглядывая увядший, неухоженный сад, за границами которого простирались мертвенно тихие и одинокие просторы. Старый дом, возвышавшийся над землёй на два этажа ввысь, словно колыхался от сильного ветра, старые, прозябшие много веков доски слабо трещали , готовые рассыпаться на пыль. Окна были заколочены и помимо того, плотно затянуты грубыми занавесками. Хоть и тонкие, но устойчивые стены не пропускали ни единого звука из глубин дома. Она вновь переводит уже сердитый взгляд на того, овеянного нерешимостью и вязким сомнением. Он лишь молча стоял прямо перед дверью, словно прислушиваясь, порою забывая дышать. Лишь пару мгновений назад отсюда доносились истошные крики и яростные вопли, но неужели мираж, скованный страхом, оказалось так просто спугнуть? Отчего же он был так уверен, идя сюда, если никого здесь давно не существует? Он уверял себя в том, что сошёл с ума. Страх ли видеть того, кто продолжает отрекаться от белого света, так озадачивал его. Бледные, словно заячьи глазёнки перебегают на лицо девочки, когда он почувствовал на себе её сердитый взгляд и застывают на одних только глазах цвета осеннего, нахмуренного неба. Шорох и неловкий шаг назад, она оглядывает окна второго этажа, поджав бледные, тонкие губки, в надежде на то, что их заметят и ожидают здесь. Тягостное безмолвие витает меж ними, пока страшащийся ищет ответа у неведующей.       - Когда-то этот сад был полностью усеян большим изобилием благоухающих цветов.. – тихо проговаривает отец, также обратив внимание на увядший сад, желая отвесть тягостность ожидания после повторной попытки непродолжительного стука. – После.. Грэхем был не в состоянии ухаживать за садом, что и привело к данному результату.       Девочка в миг отбросила свою сердитость, когда услышала родной, тихий голос, звучащий словно в далёком прошлом, в том прошлом, когда 'цвел сад'. Немного встревоженный взор живо стал блуждать по саду и, не видя прекрасных цветов, лицезрел лишь множество высохших, изогнувшихся ветвей кустарников и желтоватые стебельки плюща, что казались лишь одной безобразной кляксой внушительных размеров.       - Грэхем был серьёзно болен? – звонко спросила она, прыгая по разрушенным ступеням вверх, чтобы оказаться на одном уровне с отцом.       - Был болен. Болен и сейчас. – следует утвердительный ответ, что тут же преследуем визгливым возмущением и недовольством в сверкающих глазах.       - Но ты же доктор! Помоги ему! И мы вместе будем ухаживать за садом.. – печальная задумчивость проскользнула в последних словах, отчего доктор слабо ухмыляется, не поворачиваясь к дочери.       -Я беспомощен перед его недугом, Марта. Все мои несчастные попытки так и не увенчались успехом… - грозно и печально отвечает он, после чего вмиг опомнившись. – Но не печалься, всё будет хорошо. Да и к тому же.. Грэхем будет рад если ты весной поможешь ему убрать сад! – приободрился офицер и измученно улыбнулся, рассеянно взглянув на девочку.       - Помогу! И вот увидишь, как дядя Грэхем пойдёт на поправку, когда его начнут навещать чаще!       - Я верю.       Уносящиеся на ветру мысли покидают поминутно сознание, картинка перед глазами приходит в невероятное состояние забытых воспоминаний. Казалось, он здесь и сейчас предстает перед чудесным особняком с цветущими под окном розами. На лице довольная ухмылка и нетерпение видеть счастливые лица, рассказывать о произошедшем за кружкой душистого чая, чей аромат приятно витает в воздухе ещё долгое время после распития. Бескрайние поля усеяны колышущимися на ветру цветами, на небесах тихо плывут далёкие облака, унося с собой вдаль любые нежелательные мысли о давно, казалось, минувшем. Из-за дома, из пушистых кустов резко выпрыгивает кудрявенькая, маленькая собачонка с блестящими, словно два изумруда глазками и резво визжит, кружа у самых его ног. Он поначалу дрогнул от неожиданного, но после, узнав резвую мадам, звонко усмехнулся, склонившись и трепля по голове белоснежное чудо. Спустя мгновение, дёрнув висячими ушами, подняв востренький носик, собачонка, словно белая пылинка, выпорхнула от него и пустилась обратно также неожиданно, как и прибыла. Вальтер шумно выдыхает с нисходящей улыбкой и наконец спешит ко входу, преодолевая белокаменные ступеньки. Только отдёрнув за края китель и готовый весело окликнуть брата, он чуть-ли не получает по носу резко и с неестественным скрипом распахнувшихся дверей. Он продрог всем телом, как из глубин дома повеяло могильным холодом. Безжизненное, белое лицо брата предстало перед ним. Вкруг них, словно в самых прекрасных снах, цвело, благоухало, дышало и подрагивало от плавно нарастающего ветра, где-то издалека слышалось тихое журчание и всплески воды. Вальтер ощутил всю хладность взгляда и, нахмурившись, заметно выгнул правую бровь. Глаза его были чисты, словно лето того дня без тёмно-золотых прутиков оправы. Улыбка и всякая эмоция были по-детски наивными и словно ещё безликими. Что-то кольнуло в правую руку, он будто на мгновение услышал детский шепот, пока широко раскрыв уже глаза, глядел на брата.       - Ты не рад меня видеть? – безжизненно белое лицо в ответ на то дрогнуло, слегка покосившись.       - Жаль ты не можешь видеть моей улыбки, ведь я необыкновенно счастлив! – наигранным и рванным голосом отвечает Грэхем, после чего задаётся лихорадочным кашлем, в просветах бездыханно смеясь.        Что-то резко втыкается в горло, словно клубок колючих лоз, в глазах темнеет и двоится. Чудесные краски сползают с нависшей картины и обнажают истинный образ действительного момента. Головная боль накатывает в ту же секунду; прекрасные цветки вянут и отбрасывают сгорающие лепестки, сгибаются и припадают к земле, легкий летний ветер превращается в пробирающей до костей сквозняк, что мерзко пробирается в продрогнувшие тело, облака рассеиваются и затягивают потускневший небосклон.       Он обнаруживает сквозь ужасные муки вопли Марты, что отчаянно дёргает его за рукав с настороженным видом и шепчет что-то, содрогаясь всем существом.       - Твои видения до добра не доведут. – тихо проговаривает нависший где-то в стороне, в дверях, Грэхем.       - Все в порядке, – тихо отвечает Вальтер, тронув маленькую ручку и спешно обернувшись в сторону Грэхема, старался вновь обрести контроль над своим сознанием и воззреть действительную картину без прикрас.        Однако он не встречает лица с болезненно сияющей улыбкой и весело сверкающими карими глазами, а лишь маску ворона из папье-маше с запотевшими стеклами вместо глаз и кривоватым клювом, что слегка покачивался, когда тот что-то роптал хриплым голосом. Казалось, лишь на мгновенье явившееся видение картины прошлого заставило обомлеть прибывшего, что словно впервые видел стоящего перед ним. Потрёпанные, небрежно уложенные волосы, поношенная рубаха, что напоминала тому о минувшем, прекрасном времени, с серым скоплением листьев в нагрудном кармане.. пыльные брюки и накинутое сверху на одно плечо выцветшее пальто. Испытывал ли он печаль или радость? Неизвестно, в толстых стеклах мелькали лишь световые блики и неясные очертания, что сложно было представить глазами, не говорящие о его состоянии ровно ничего. Голос, звучащий, словно из старого граммофона, потрескивающий и отнюдь не мелодичный, каким он явился в видении, звучал совсем невзрачно, порою делая странный акцент на случайные слова, словно в этот момент он с силой отдёргивал скрипичный смычок и надеялся вернуть прежнее звучание. Выливалось это в нечто неприятное слуху. Частое, громкое дыхание нарушало лишь нависшую тишину меж ними. Серые глаза встревоженно оглядывали Грэхема, отчего порою дыхание становилось неровным и подрагивало как-то невольно и беззвучно. Вальтер бесшумно выдыхает и начинает речь, неотрывно глядя на главу семейства Герцен с подрагивающей в нотках глухого голоса неподдельной печалью и жалостью:       - Здравствуй. Я обещал наведаться в этот день на прошлой неделе, помнишь? – растерянно начинает он, зачем-то дёрнув правым плечом и встревоженно поведя во мгновение взор в сторону девочки.        Марта неподвижно глядела на Грэхема с притаённым страхом за радужкой бледных глаз, видя дядюшку впервые. Однако некоторая убеждённость девочке не позволила показать страха и чрез усилия выпрямилась и подступила ближе, с немым вопросом на губах выжидала ответа. Ручка незаметно дернула рукав плаща Вальтера после замеченной на себе лёгкой тревоги. Девочка о многом, словом, не знала из печальной истории Грэхема Герцен. К чему же он прячет своё лицо за уродливой, полопавшейся местами маской? «Был болен. Болен и сейчас» - пронеслись мимо незабвенные слова отца..       - Помню. Я прекрасно помню.. – задумчиво проговорил собеседник, слегка понурив голову, ни чувства, ни разума в его словах. – Зачем? – вперивает вопрос, резко отдёрнув нависший рукав пальто.       - Не ища на то весомой причины, Грэхем. Мне непритворно тоскливо за то, что мы так редко видимся. – спешно и твердо повествует он, однако недолго, его перебивают..       - Ты пришёл сюда, чтобы навеять неприятные мне воспоминания, разыграв у самого порога целый спектакль! Отдай мне скорей этот чёртов листок и убирайся вон! – злобно прохрипел Герцен и после сделал пару шагов назад, готовый с силой дёрнуть на себя тяжёлые двери.       - Неправда! Неправда! – запищала вдруг девочка и сильно нахмурилась на стоящего в дверях дядю. – Папа и вправду волнуется о Вас! Мы говорили о вашем садике.. он такой чудный будет, когда мы его вместе уберём по весне. – с течением возникающих где-то в глубинах раздражённого детского сознания отрывистых фраз изначальная уверенность в порыве утрачивала свой смысл, как она всё больше замечала на себе прикованное внимание толстых стекол птичьей маски. Вальтер тяжело выдыхает, чувствуя себя крайне тревожно, однако с проступившей на дрогнувших губах улыбкой, обратил некоторое внимание на Марту, отчего сердце защемило и затрепетало глубоко в груди, подступая неприятной горечью к горлу. Рука скользнула в карман и вынырнула со сложенным листком бумаги, однако протянуть не спешил.       Грэхем долго и неподвижно взирал на Марту, ей чудилось, словно тот широко улыбается. Непременно, огонёк играющий в толще стекол говорит о том. Но не безумный ли то оскал?       - Т-ты очень хорошая девочка! – смеясь наконец ответил Грэхем и постарался отчаянно выдавить их себя смешок, казавшийся помехой чрез преграждавшую маску. – И вправду? Садик? – удивленно спросил, подобрав плечи и взглянув в сторону сада словно впервые.       - А Вы что, забыли о нём? Так вот, почему там сплошные терновые кусты! – выдала вердикт девочка, улыбнувшись тому.       -Весной.. мы не против помочь тебе с этим делом. – С глубоким сомнением выдавил Вальтер и взглянул на того искоса, как бы боясь утерять драгоценное внимание брата.       - Ну уж нет! Тебя я в своём саду терпеть, не намерен. После моей коллекции по твоей невнимательности развеянных семян, даже не думай.. паразит…       - Твоё дело. – поугас в тревоге Вальтер, очерчивая в воздухе круги белым листком бумаги. Ветер немного поутих, мгла постепенно рассеивалась, давая редкие просветы в сером массиве нахмуренного небосвода. Грэхем тронулся с места и в миг хотел отобрать бумажку, однако только пусто взмахнул ладонью в воздухе. Девочка умилялась и порою хихикала, глядя на них.       - Гретэль..       - Как её самочувствие? Мало выдать рецепт.. позволь мне осмотреть её. – строго вопрошает Вальтер, уверенно глядя на того, что в ту же секунду расстроенно что-то проворчал себе под нос.       - Проходите.        Далее происходящее сопровождалось немой картиной и лишь изредка проскальзывающими словами между двоими, один из которых всё же отчего-то поостыл по отношению к неожиданно наведывавшемуся родственнику. Узкая прихожая, а затем более широкое пространство из которого, словно призрачно, как-то из земли и неестественно выглядывала винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Изрисованные, уже выцветшие обои с потускневшим рисунком, украшенные пустующей одиноко в большом пространстве картиной, на коей изображен силуэт сидящего над столом и с гусиным пером в руках, по всей видимости, творца. Без лица, что безвозвратно стёрто, словно изодранный в клочья пергамент. Но, что удивительно, картина жутко напоминала реальное фото. Всё тело покрывают мурашки, взгляд спешно пробегает далее, с замирающим интересом оглядывая место. Казалось, если бы не покосившиеся потолки, тонкие, зеркальные стены давно бы рухнули. Две фигуры скрылись в бесчисленных пожелтевших цветках старых обоев, голоса погасли и оставили Марту наедине с пробирающей тишиной и омерзительным фото.. Девочка, отдёрнув плащ за рукав, стянула неохотно его с себя и, не сыскав вешалок, положила на пустующий в прихожей табурет осторожно и боясь лишний раз потревожить это место. Оставшись в одном тёмно-сером платье с белыми, застывшими в пылинках манжетами, она убрала резким движением свисающие до лопаток косы, заплетённые потрепанной лентой, и сделала пару шагов навстречу разветвлению комнат в просторном коридоре. Правая дверь была плотно заперта, а перед нею располагался на расходящихся ножках фанерный комод. Левая же, что со стороны винтовой лестницы, была распахнута и вела в другой коридор, где эхом лишь проносились тревожные голоса и комнаты переплетались ещё больше. Пространство девочке казалось сломленным; голоса и шорохи, исходящие из глубин комнат, звучали где-то позади, словно так и оставаясь в дверях. Маленькое тельце дрогнуло и явно сжалось, то ли от сквозняка, то ли от наползающей на глаза тьмы, притаившейся в правом ответвлении.. Слегка поцарапанные тёмные туфельки бесшумно ступали по ковру. Каждая из минующих комнат находилась в полумраке от затянутых бордовых занавесок, скрывающих за собою высокие окна, кое-где валялись старые газеты, некоторые были в полном беспорядке помешавшихся, сгорбленных предметов или же их смутных очертаний. Стены пусты, ровно также и в прихожей, на этот раз без единой картины-фотографии, а лишь тошнотворные узоры. Марта смазливо морщилась, порою глядя на них: «Разве это цветы? Они давно непробудно уснули, от них и пахнет пылью!» Поминутно девочка вспоминала, как отец однажды читал ей «Фауст», где высшей наградой считался вечный покой. Но что этот вечный покой? Каков он? Неужели и она когда-нибудь уснёт? Как и этот старый, прошедший словно сквозь века дом.. Детский взор невинно оглядывал просторы узкого коридора и небольших комнат. Она словно маленький огонёк во мраке парила над всей неизвестностью глубоких тайн, сокрытых за стенами старого дома, рискуя потеряться средь мертвых узоров и сумерек бардовых комнат, что показались ей совершенно идентичными и по содержимому схожими. Она резко прерывает неровный, колышущийся шаг и останавливается напротив одной из комнат, заметив еле подрагивающий просвет, что слабо падал на страницы потрёпанной газеты с тревожными известиями, прыгающими меж строк. Лёгкие болезненно сжимаются от острого холода, колом пронизывающего всю внутренность удивлённого лица. Девочка боязливо оглядывается в сторону выхода из длинного коридора, словно ожидает услышать нечто, что скрылось в глубине, ищет того, кто успокоит нарастающую головную боль и захлопнет перед нею осевшую дверь, уведёт во свет. Однако всё кругом застыло в вечном ожидании, замурованном в чертах бронзовой статуи в углу комнаты, через порог которой отчего-то спешно перешагнули и направились к окну. Она передвигалась с крайней осторожностью, поджав бледные губы и устремив взгляд на источник света. Словно треплющий крылышками мотылёк припадает к громоздким бардовым шторам и аккуратно двигает одну из них. На пыльные, грязные местами стены и усеянный хламом пол проливается свет, освещает тёмные углы и слепит сгорбленную лампу с треснувшим абажуром, осторожно сглаживает черты статуи, что утратила свой зловещий вид лишь на миг, показав свою причуду. Марта часто дышала и подолгу глядела в окно: всё та же пустая картина раскинувшейся степи с пробивающейся местами, сквозь мёртвый покров, травой, несколько поодаль, словно за горизонтом шумел лес, за которым, она точно знала, дышал родной Нюрнберг. Оставив чаяния о родном городе, она принялась оглядываться. Она немедля обратила внимание на бюст с чрезвычайно нахмуренным и грозным выражением лица, сосредоточенном на глубоких морщинах около рта и ясных глаз. «Похож на дядюшку Равель» - подумала Марта, вспомнив офицера, досаждавшего их в последнее время частыми визитами. Лишь фрагмент французского кителя минувшего столетия заставил её оставить мысль о чрезвычайной схожести лиц. Закинув руки за спину и приняв не менее хмурое выражение лица, девочка взглянула под ноги. Под чёрными туфлями дрожали обрывки серых газет, что она стала внимательно читать. Отступая назад и читая продолжение, ощущала на себе острый взгляд, вязкие мысли о событиях, описанных на потерянных листах. Всё кричало о событиях минувшей войны, опустошающей и огласившей весь мир. Ей запрещали слушать радио и читать газеты, потому увиденное застало удивлённую врасплох. Она жадно поглощала взглядом серые виды, изображения лиц, раненых солдат, слышала частые выстрелы и громкий вой сирен. Разорвавший блуждающую тишину треск из конца коридора испугал и отдёрнул от чтения. Девочка выпрямилась и поспешила пройти прочь из комнаты, едва не споткнувшись о выпирающий порог. Страх наползал на худое лицо всё более, навевал сильный озноб. Серые глаза были широко раскрыты, тонкие пальцы сжимали клочок бумаги. В груди что-то натянутое всё это время, с самого момента, как она оказалась в этих стенах, вмиг лопнуло. Ненавистные узоры, словно на секунду ожили, иссохшие листки поползли по стенам и на пол, в комнатах что-то зашевелилось, с силой стараясь сорвать старую гардину, сгорбленные лампы лопнули, посыпав осколками в разные стороны. Лихорадочная дрожь усилилась, девочка сорвалась с места, чуть ли не упав, благо повисла на болтавшейся дверце. Сердце бешено громыхало в груди, сухое и трескучее ощущение в горле не позволило звучать крику о помощи так громко, как это было желанно. Тонкая фигурка поминутно мелькала в тонком стекле из комнаты в комнату, стремительно преодолевая пространство. Вылетев в круглую комнату, девочка, поскользнувшись, с грохотом упала на уже голый, бетонный пол. За стеной зашевелились и последовали к ней стремительно и что-то обеспокоенно шепча. Шорох, фигуры в белых халатах и нависшее родное лицо с проступившими морщинками мелькнуло перед ней и словно всё это должно было уже происходить, однако провалилось позже осколком в минувшие дни. Ей показалось, что это всего лишь бессмысленная галлюцинация и лицо знакомого доктора сыграло в ней обманчивый ход.        Вальтер учтиво и с долей внимания слушал Грэхема, что отчего-то стал говорить с большим трудом, и, не моргая глядел на книжные полки за треснувшим стеклом, смотрел как страницы книг переплетались, как названия пестрили невнятными символами, как пыль оседала на переплёт. Тонконогий паук недвижимо под полочкой висел в призрачной, оплетающей некоторые корки паутине и тоже, казалось, затаившись, слушал дребезжащий за стеклом голос. Вальтер остался в одной белой рубашке и чёрном пиджаке нараспашку, чёрных, слегка измятых брюках на подтяжках, крепко сжимая в руках сложенный плащ. Расположился по ласковому предложению Герцен на припадающем к стене диване, тот же продолжал стоя о чём-то говорить. Большинство слов терялись где-то, доктор словно впал в некоторое забытье, пока беседовал с Герцен, наблюдал многие годы назад покинутое им место, что уже не дышало так прекрасно жизнью, как когда-то. Словно вечно преобладающее над разумом чувство в вязких чернилах пропало в этих стенах, забрав с собою всё остальное бесследно, как однажды покинуло навечно и Грэхема. Комнатушка, в которой они находились, была невелика и являлась самым глухим местом во всём доме. Выглядел доктор растрёпано, словно тревога и по сию минуту крепко сжимала покосившиеся плечи, что он так напряжённо прижимал к себе, желая утонуть в чёрном костюме нараспашку. Плащ расплылся чёрным пятном на его коленях, при входе Герцен не предложил, несмотря на всю любезность своего облика, принявшего до того хлопотливый вид, что каждое слово он столь учтиво и ровно старался трактовать. Грэхем понимал, что на долгое время визит не был рассчитан, оставались считанные минуты, как брат соскочит с дряхлого дивана и, взметнув лишь на прощанье полами этого плаща, сейчас же поспешит покинуть это место. За доктором пристально наблюдали, замечали, как того кидает время от времени в дрожь. Быть может гуляющий сквозняк? Нет, ведь совсем иное тревожило его, о чём собеседник лишь смутно догадывался.       - Тебе неприятен здешний воздух? Уж и вправду, невыносимая духота! – вдруг, порвав речь, спросил Герцен.       - Нет.. – рассеянно и явно не ожидая подобного вопроса, промямлил Вальтер, однако заговорил более уверенно, завидев, как тот капризно потянулся к оконной раме.- Прошу, не нужно этого.        Его не слушали. Стёкла дрогнули, что-то треснуло и большим комом упало на подоконник, рассыпалось на пыль и множество кусков с уже сошедшей краской. Грэхем лишь странно дёрнулся и прильнул к подоконнику, лихорадочно закашлявшись и последним ударом распахнул окно так, что рама глухо ударилась о наружную стену. Влажный осенний холод комьями заползал в тесную комнатку, охватывал её своды, листал страницы раскрытых на столе книг, выбрасывал вырезки из газет. Доктор исподлобья смотрел на Грэхема, не произнося и слова. Он склонился вперёд и горько выдохнул, отвесть взгляд было непреодолимое желание, представить, словно Герцен – лишь оплот очередного помутнения рассудка.       - А мне неприятен! Ненавижу твой парфюм, вязко проседающий в этой чертовой духоте.. Чёртовы окна… Они готовы сгнить напрочь! – Крикнул Грэхем и обернулся к нему наполовину, слегка опираясь о выпирающий подоконник.       - Тебя мучает кашель, верно?       - Бессмыслица…       - Расскажи мне, как ты проводишь здесь время? – осторожно спросил Вальтер, закутываясь в пиджак всё сильнее, свёл брови к переносице, голос зазвучал несколько иначе, принял более тёплые нотки.       - Ты спрашиваешь об этом так, словно я всё это время жил в Орлеане. – вспыльчиво ответили ему, склоняясь за разбросанными по комнате бумажками, всем существом Грэхем поутих. – Я медленно здесь умираю, ты прекрасно это знаешь, но, чёрт, веришь, что я отвечу тебе однажды иначе.       - Как самочувствие Гретэль? – всё тем же, тёплым голосом вопрошает Вальтер. Казалось, ответ его мало волновал в действительности.       - Уж-ж-жасно.. – провыл Грэхем, выпрямляясь и ложа на небольшой столик собранные обрывки, он неподдельно был печален при воспоминании о больной дочери.       - Мне нужно непременно осмотреть её. Рецепт был выписан моим коллегой Моро, но важно знать подлинную картину заболевания. – быстро пробормотал., откинулся на спинку дивана, поднеся кисти рук к безжизненному лицу, коими он тёр глаза, всё лицо, словно желая проснуться от глубокого сна.       - Она знает тебя и доверяет, верит, что ты сможешь помочь ей. И я тоже верю. Но где же дорогая Фройляйн Равель? Она часто заносила выписанные лекарства, навещала нас, если требовалось.. Единственное живое существо в этих чёртовых стенах временами одаряло нас обликом трепета и высших чувств.. Ты запретил ей здесь появляться. Ты хочешь, чтобы я поскорей потерял голову и забылся во мраке.. – отдалённо Грэхем продолжал о Равель с некоторой иронией, словно произнося мысли вслух, забывшись на мгновенье, он понимал это, чувствуя как ясный взор прошиб его насквозь.       Резко нагрянувшее чувство тошноты охватило всё судорожное тело, во взгляде что-то лопнуло и словно растеклось по светлым ниточкам вязкой жидкостью. Линии и углы пространства неестественно преломлялись, восприятие существующего в этот миг пошатнулось, причинив сильную боль в области левого полушария, заставила сжаться с силой. Так болезненно к нему вернулись чернила, подбираясь уже к самому горлу, охватывая и сцепляя расползающуюся на монохромы картинку перед глазами. Мерзкий запах ударил по чуткому обонянию, заставил поморщиться. Грэхем не замечал того, как собеседник мучился от приступов тошноты, ведь даже ни одна линия в лице доктора в этот миг не дрогнула. Нечто в его груди заворочалось, причиняя невыносимые страдания, которых он не знавал многие годы напролёт. Но оно тут же умерло, сгорело до тла, вернуло беззвучие и глухость. На болезненном лице Вальтера проступила бесформенная улыбка, заставив Герцен отдёрнуться в сторону распахнутого окна, задышать неровно и часто. Меж ними неведомо проскользнуло видение, кануло куда-то вглубь запотевших стекол, обрамлённых тонкой оправой. Грэхем затрясся всем существом, казалось тошнота нагрянула и к нему, со стороны пристально наблюдали, портретно смеясь, однако даже сдавленно. Оно заставило их долго и продолжительно утопать в безмолвии… Словно они играли роли в театральной постановке, ровно каждое слово звучало по сценарию, однако в этот миг игра пошатнулась. Один сдавленно хрипел, иной не находил себе боле места на старом диване, стараясь сдержать судорожный смех. Вальтера всё же отдёрнула резко сошедшая мысль о Марте. Действительность не заставила себя ждать, в смежной комнате раздался грохот и отрывистый крик.       - Испугалась.. – тихо проговорил Грэхем, оторвавшись от подоконника и спешно зашагав следом за уже скрывшимся, словно мгновенное виденье, за стеною доктором.        Марта безмолвно располагалась на бетонном полу, опустевший взгляд упирался в потолок, словно ища что-то. Трещины, что мирно покоились в углах до этой секунды, выползли на мёртвый камень, рисуя непонятные узоры. Казалось, это был чей-то портрет, контуры лица безлико нависали над её мыслями, но всё пало, как тёплый голос зазвучал совсем рядом. Она кротко взглянула на отца. Выражение его было непонятно. Жалость, померкнувшая в пустотах чернеющего образа. Вальтер обеспокоенно и довольно громко что-то заговорил:       - Расскажи мне, что ты видишь? Что-нибудь болит? Тебя что-то напугало? – девочка в ответ лишь слабо улыбнулась, еле как поднявшись с помощью не менее беспокойного Грэхема и всё мотая головой на бессмысленные вопросы отца.       - Я, вероятно, по своей забывчивости.. – виновато бросил Герцен, тут же прерывая речь.        Вальтер дико оглянул его, словно видя впервые, пока девочка держась за него, продолжала чему-то улыбаться и смотреть вверх, где меж тревожных фраз пронёсся едва слышимый скрип проржавевших петель. Марта улыбалась этому.       - Вы забыли о Гретэль? – обиженно спросила она, словно позабыв о присутствующих напрочь и говоря со стенами прогнившего дома.       - Нет, я должен её осмотреть прямо сейчас.       - Она уже проснулась!        Марта выпуталась из цепких рук того, кто был ещё несколько не уверен в здравом её рассуждении. Всем телом она чувствовала тлеющую тревогу во взгляде, движениях отца и растерянность дядюшки, коего отчего-то так расстроил потрет в прихожей. Далее они спешно прошли в прихожую, не говоря более ничего, пристально глядя временами в сторону девочки, что помешалась на какой-то мечтательности, когда про Гретэль вновь заговорили. В ней поселилось тепло, она точно не впервые была готова видеть сестру, они непременно виделись и ранее. Винтовая лестница. Она поднимается крайне аккуратно, вцепившись в перила, за ней неторопливо проследовали. В переходе с первого этажа на второй желтоватые обои прерывались, безобразно сползая со стен, оголяя их и весь ужас и мрак, что невинные, однако давно померкнувшие цветы скрывали за собою. Впереди засияло высокое окно, неестественно располагавшееся на стене, словно как-то покосившись в сторону, норовя упасть с серого массива на первый этаж. Никаких занавесок, виды хладной осени за дребезжащим от порывов ветра стеклом вероломно проникали в узкие коридоры с заколоченными дверьми. По явлению троих, двое их которых чинно застыли в дверях, дав волю хмурому доктору, званная пару мгновений назад Гретэль забеспокоилась и поспешила накрыться с головой одеялом, однако хрип отчаянно прятавшейся и поминутное шмыганье носом выдавало. Марта ответно приняла беспокойное положение, собрав тонкие брови, пока Грэхем о чём-то рассеянно рассказывал. Нахмуренный детский взор на время всего осмотра упирался в фигуру больной, внимательно изучал черты лица темноволосой девочки, что оставила страх и смело заявляла доктору о своём недуге, пока тот медленно качал головой, измерял пульс, температуру, принимал во внимание частоту дыхания. Марта упорно раздумывала о происходящем, всё шло совершенно абсурдно и не поддавалось объяснению, она не могла разобрать с того момента ни единого слова. На неё лишь временами осторожно поглядывали карими глазёнками, не скрывая ответного удивления и интереса. Комната была весьма загромождена тумбами, шкафами, что упирались в потолок, шкафчиками, за исключением полного отсутствия стульев и всяких табуретов, ну и, конечно, странных картин. Стены были полностью залеплены детскими рисунками. Окно плотно зашторено, единственным источником света в комнатке служил порою моргающий светильник на тумбе около самой кровати. После Вальтер выдавал ожидаемый вердикт, Грэхем вновь отрицал. Марта же в это время робко прошла в комнату, крайне тихо прислонившись к слегка открытой двери тёмного шкафа напротив девочки, что расположилась уже на краю кровати, она была крайне напугана, но интерес превозмогал всякий страх перед дочерью доброго доктора. Гретэль выглядела болезненно, что только больше подчёркивало хрупкость и серость её образа. Она склонилась так, что на спине через тонкую ткань ночной рубашки выпирали лопатки и уже исподлобья наблюдала за Мартой. Лицо не выражало ни единой эмоции, только само существо маленькой девочки гробовщика. Тонкие губы, крошечный носик и обведенные темными кругами широко раскрытые глаза. Она тоже знала Марту, на что девочка бодро улыбнулась. Марта помнила её образ, вызывающий отдалённое чувство привязанности, помешавшемся в неизгладимой печали ещё довольно долго, помнила сиплый и тихий голос, резкие, не находившие объяснений движения. Они начали беседу совершенно неожиданно, когда внимание обоих пало на один и тот же рисунок. Гретэль, завидев любопытство к своей работе, приняла необъяснимо мягкое и рассеянное выражение лица и уверенно заговорила, прерывая речь лишь попеременным кашлем.       - Это Фрау Гранже. Она очень часто приходит на кладбище, навещает Чарли. Посмотри, как ей плохо. Видишь перо? Которое она держит в правой руке? Она рассказывала, что ей это как-то напоминает о Чарли.       - Кто такой Чарли? – перебили, позже пожалев о том       - Откуда я знаю, кто такой Чарли? Просто Чарли. Он умирает каждый день. – обидчиво залепетала собеседница.       - Это как..? – уже с осторожностью спрашивает Марта.       - Фрау Гранже так говорит. Она не знает, кто он. О нём постоянно забывают, поэтому он умирает. – с интересом к сказанному проговорила Гретэль. Сказанное окончательно завело Марту в тупик, отчего она нахмурилась и отвела взгляд от художества, нисколько не боясь обидеть рассказчика. Позже они обсудили ещё парочку рисунков, каждый из которых имел закономерно свою историю, непременно связанную с посещением кладбища. Гретэль рассказывала довольно пылко, забыв на время о досаждающем кашле. Марта ранее не знала о том, что Грэхем являлся всё это время гробовщиком, оттого Гретэль так часто рассказывала об этом месте. Верно, девочка никогда не бывала в самом Нюрнберге и лишь как-то отдалённо в роли части истории упоминала город, каждый раз, при произношении морщась. В такие моменты она особенно странно говорила, словно с отнюдь не немецким, привычным слуху акцентом. Что-то необъяснимое и легкое звучало в речи, часто путавшейся в мыслях девочки.       - Твой папа доктор. Ты хочешь стать доктором? – неожиданно и резко спросила Гретэль.       - Нет, возможно. Это непосильная для меня работа. Там нужно спасать жизни! А если что-то пойдёт не так..? Фрау Краузе мне и без того часто говорит, что я невнимательна.       - А я не хочу работать на кладбище! – обиженно воскликнула на то девочка, поджав к себе колени.        Они уловляли каждое мгновение, чтобы как можно многое обсудить и рассказать друг другу, часто меняли мысль самого разговора, пока быстрый говор мужчин утих где-то в коридоре. Девочки находили в себе общие странности, дивились историям друг друга, однако что-то превозмогающее над неокрепшим детским разумом предавало диалогам некоторую туманность, словно обе что-то скрывали друг от друга, не зная в то же время скрываемого.       - Как думаешь, а что после смерти? – рассеянно спросила Марта после очередного упоминания со стороны. – Девять кругов ада? Так выражался странный дядька с крючковатым носом, который однажды приходил к нам, чтобы отдать отцу какие-то бумаги.. Он говорил так зло: «Оказаться нам однажды всем на девятом кругу ада!» А где тогда эти круги? Хильдегард мне рассказывала о Вальгалле, куда попадают доблестные германские воины..       - Ничего там нет, в двух метрах под землёй… - уверенно заявила девочка, со странностью взглянув на ту. – Только темнота.       После этого обе, не сдержав искреннего смеха, расхохотались отчего-то, визгливо и искажённо повторяя сказанное ими же. Верно, их рассмешило поведение рассказчиков о загробной жизни. Они верят, что окажутся лишь в ином мире после смерти, когда всё на самом деле гораздо проще. Исключая, конечно, дядьки с крючковатым носом, он, несомненно, выражался с иронией, но это их не интересовало, когда неожиданно нагрянуло нечто светлое между ними, снизошла мрачность и недоверие. Марта после того стала более красочно рассказывать о происходящем с ней, зная о понимании и нескрываемом интересе со стороны. Однако они упорно избегали действительного, уносясь в красочный, мечтательный мир. Они не заметили, как в комнату вошли и выжидающе стали оглядывать увлечённых беседой, порою что-то восхищённо шепча. Наконец Гретэль отвлеклась от рассказчицы и обомлела, сознав, что за ними наблюдают. Она неумело старалась предупредить о том Марту, что та в конце концов заметила, быстро обернувшись в сторону входа. Выражение лица Вальтера лишь на секунду исказилось странноватой улыбкой, а Грэхем звонко усмехнулся, отводя взгляд в сторону.       - Вы ещё навестите нас? – с опаской спросила Гретэль, которой явно не хотелось вновь оставаться в полном одиночестве.       - Как выдастся свободное время – конечно. – успокаивающее ответил со свойственной манерой Вальтер.       - Мы будем ждать вас в Нюрнберге! – добавила Марта. – Вы ведь сможете нас навестить?        Ответ был утерян. Но она отчётливо запомнила странное поведение дядюшки на этот вопрос. Он твердил о безнадёжности, тогда как счастливая Гретэль говорила об обратном. Во всяком случае, хотелось верить во второе. Марта на миг обозлилась на обоих вошедших. После они с досадою распрощались, оставив больную в одиночестве. Девочка ничего не замечала перед собой, словно внутренность дома больше не казалась ей странной. Не глядя, сошла по кривой лестнице и поспешила натянуть на себя серый плащ. Оба, одевшись, направились к выходу. Каждый был болен своими мыслями и наполнен переживаниями о своём. Марта не понимала отца и отношение с братом в общем, однако казалось, словно Грэхем даже простил Вальтера, они вновь были близки, и всё было хорошо отныне. Но прощались они совершенно сухо. Неприятное чувство всё же оседало, постепенно ввергаясь в детское подсознание. Это место было нездорово, веяло чем-то.. непонятным. Она не могла определить своё впечатление, словно сокрытое за заколоченными дверями должно было точно прояснить картину. Но Грэхем говорил, что там ничего нет, только кирпичная стена… Что же тогда? Почему отец смеялся за стеной, пока она готова была упасть? Почему это место так пусто? И множество вытекающих вопросов, что ввергали девочку в глубокую задумчивость и приносили неприязнь к обеим фигурам. Вальтер резко остановился на каменном крыльце, круто обернувшись, словно готов был идти обратно. Марта уже соскочила со ступенек и, не желая более прощаться, остановилась в ожидании, глядя в сторону пустующей дороги. Не длительное нахождение за стенами дома вернуло девочке осязаемость и чувство, что отняли стены после того, как она переступила последнюю пару каменных ступеней: тонкие кисти рук слабо шевельнулись. Марта неожиданно для себя обнаруживает одну странность и резко дёргает ладонь как можно ближе к лицу, становясь к стоящим в дверях спиной. Тонкие пальчики разжались и показали за собой маленький свёрток пожелтевшей и испачканной в чернилах бумаги; верно, она не могла вспомнить, как схватила этот клочок с подоконника и с того момента не разжимала ладони. Ей хотелось вернуться и отдать то, что, вероятно, принадлежало дядюшке или Гретэль, но скоро спрятала бумажку в карман плаща, как взглянула на застывшего на ступеньке отца с пугавшим её выражением лица. Грэхем прямо глядел на него, задавая немой вопрос, играющий блёклым светом на потёртом клюве. Доктор немного помолчал, а позже, вскинув брови и посмотрев необычайно светло на того, учтиво сказал, словно наконец сыскав ответ на вопрос:       - Сёстры Равель тяжелобольные, потому не смогут тебя навестить. Бенджамин передаст лекарства! – стоя на входе в свете пробивающихся лучей весеннего солнца, он говорил это с некоторым торжеством. После он также неожиданно стал отходить назад. Грэхем сдавленно прохрипел, прислонившись к стене изнутри. Нагрянул судорожный озноб, дрожащей рукой он отдёрнул маску с бледного лица. Несчастного вырвало, тонкое тело, утопающее в пролившемся свете погрузилось в сильный тремор, что больше сказался на бледных и изуродованных мелкими царапинами запястьях.       Вальтер же спешил удалиться, хватая Марту под руку, не позволяя оглянуться.