Sorry
22 июня 2022 г., 19:08
Ещё один день.
Глэм неспешно поднялся с кровати и проследовал к кухонному столу.
Нет, он не готовился к приёму пищи. Аппетита не было. Прошло уже 2 дня, но он не испытывал ни малейшего желания наслаждаться вкусом пищи — он знал, что не заслуживает этого. Без него мир потерял для него все краски.
Даже погода за окном идеально соответствовала его состоянию: сгущающееся серое небо нависало над однообразными панельными домами, которые дождь делал ещё более унылыми.
Глэм отодвинул стул, сел за стол и, широко улыбнувшись, поприветствовал своего оппонента:
— Привет, Чес. Как твои дела? Что нового сегодня?
В ответ послышалось лишь протяжное молчание.
— Разве всё в порядке? Ты выглядишь таким бледным и уставшим, что-то случилось? — Глэм был так обеспокоен, что даже привычная улыбка сошла с губ, а голос понизился.
— Что ты имеешь в виду под: «Ты сам знаешь?»
Глэм вдруг резко потряс головой, до искр зажмуривая веки. По помещению прокатился нервный смешок. Когда он снова открыл глаза, Чеса напротив уже не было. Ну конечно, опять галлюцинации. Как Глэм не понял сразу.
Юноша провёл дрожащими пальцами по волосам и медленно встал. Решил направиться в ванную, чтобы умыться и немного успокоиться. Возможно, даже принять таблетки.
Но стоило лишь случайно взглянуть на своё отражение в зеркале, как сердце вновь наполнилось обжигающей ненавистью. Такой, что контроль терялся мгновенно. Он рвано выдыхает, прикусывает губу до крови, дёргает себя за волосы, вырывая несколько прядей. Затем рука решительно сжимается в кулак, и Глэм с отчаянным криком бьёт вперёд.
Зеркало трескается и разлетается на осколки. Сжатые костяшки пальцев окрасились в жуткий тёмно-красный цвет, крупные капли стекали вниз, с тупым звуком падая на кафель. Но он не чувствовал боли. Он уже давно разбит, как и это зеркало.
***
Чес уже был изрядно пьян, громко смеялся и импульсивно продолжал вливать в себя бокал за бокалом. Глэм терпеть не мог видеть Чеса в таком состоянии. Даже на его безумную улыбку не хватало сил. В висках пульсировало от утомлённости, а шум клуба только усиливал раздражение. В таком настроении Глэм несколько раз подходил к Чесу, умоляя его остановиться и вернуться с ним в номер отеля. Но всё это казалось бессмысленным. Голос Глэма тонул в гомоне толпы, а компания девчонок, стоящих рядом, явно интересовала Чеса гораздо больше. С каждой минутой Глэм чувствовал себя всё более разочарованным. Ну почему Чес никогда не слушает его? Разве он сам не понимает, насколько каждое такое празднование удачного концерта вредит его здоровью? Глэм сделал глубокий вдох, закрыл глаза, считая до 37. Почему-то ещё с детства именно когда счёт доходил до этого числа, внутри него нарастало спокойствие. Сейчас этот метод сработал хуже, но Глэму удалось взять себя в руки и подойти к Чесу снова, схватив его за плечо. Чес смотрел прямо ему в глаза какое-то время, его речь была заторможенной и не совсем внятной, когда он мягко отстранил от себя руку Глэма, крепко сжимая её своими ладонями, затем заверил, что с ним совершенно-определённо-сто пудов будет всё окей, и Глэм может идти один. Глэм поджал губы, желваки напряжённо дёрнулись на его челюсти, а в груди что-то сжалось от возникшего смущения, но оно тут же сменилось на досадную злость, и он грубо отдёрнул руку. Чёрт с ним. Если Чесу плевать на всё, что он говорит, то он не будет вновь тратить время на пустые переубеждения. Он слишком устал и безумно хочет оказаться в долгожданной тишине. Смотря несколько секунд на удаляющуюся спину Чеса к барной стойке, Глэм сжал кулаки и уверенно развернулся к выходу из клуба. Тогда они виделись последний раз. Потом Глэм бы всё отдал, лишь бы больше не находиться в тишине.***
Глэм даже и не понял, в какой момент Чес стал для него всем: лучом света в темноте, голосом в тишине, кажется, даже смыслом жизни. Чес стал его первым другом. Первым, кто не отвернулся от него. Первым, кому он научился доверять, и первым, от одного присутствия которого в груди начинало приятно давить от тепла, а безумная улыбка на лице превращалась из жутко натянутой в искреннюю. Глэм никогда до знакомства с ним не чувствовал себя таким живым, по-настоящему счастливым. Он был готов жертвовать всем: здоровым сном, репутацией перед отцом. Готов был лгать и рисковать, не волнуясь ни о чём. Ведь чтобы ни случилось, он знал, что ночью опять спустится из адского дома, пробежит пару кварталов и увидит машущего ему рукой Чеса. И одна его улыбка стоила всего, что потом происходило утром. Иногда Глэм думал, что ему не нужна ни группа, ни концерты, ни популярность. Когда они были только вдвоём и об их песнях знали только они — это было настоящим счастьем. На концертах и после них, в клубах, всегда было слишком много людей. Поначалу Глэм пугался этого, неосознанно жался к Чесу ближе, не отходил ни на шаг. И Чес по-доброму смеялся, понимающе приобнимая Глэма за плечо, позволяя быть рядом столько, сколько было необходимо. Потом Глэм привык, стал вести себя сдержаннее и увереннее, уже не шёл за Чесом хвостиком, но всегда казался где-то поблизости. Обычно стоял недалеко, прижавшись к стене, или сидел в кресле, наблюдая за ним. Сначала он всё ещё чувствовал напряжение, но пока Чес отгонял навязчивых фанаток, это было терпимо. Неосознанные чувства ревности от пропаданий ночами Чеса с фанатками, беспокойство Глэма о стремительно развивающихся его зависимостях, будто никотиновой было мало, нежелание Чеса проводить с Глэмом хоть немного от того времени, что он уделял ему раньше — приводили к частым ссорам. Точнее, к ссоре. Она всегда была односторонней, а Чес в такие моменты просто кивал на все претензии, со всем соглашаясь.***
Глэм с каждым разом чувствовал, как руки опускались. И этот не был исключением. Сидя в номере один, он вновь и вновь испытывал одиночество и ненужность. У Чеса, как ему казалось, было множество людей вокруг. У Глэма — только Чес. С такими мыслями он и лёг спать, ещё не зная, что теперь снова останется один. Глэм не совсем запомнил, как узнал об этом. В памяти остались лишь туманные отрывки. Как и не запомнил всю суету с похоронами, судьбой группы, документами и прочими делами, которые не имели значения. Зато отчётливо запомнил разрывающую голову боль, бездонную пустоту внутри и уставшие от нисходящей улыбки мышцы лица. Плакать, может быть, и хотелось, но почему-то не получалось. Ему сказали, что его больше нет. Глэм видел его бледно-синее лицо в гробу и касался его ледяной, как море в непогоду, руки. Но всё равно часто видел его рядом потом. Он знал, что это галлюцинации, но иногда специально пропускал приём таблеток, чтобы обмануться хотя бы на несколько дней, создать иллюзию привычной жизни. Он не понимал, что от этого становилось только хуже. Своими попытками держаться за прошлое он лишь сильнее игнорировал настоящее. Вместо того чтобы смириться и отпустить, Глэм всё глубже погружался в свою нездоровую связь с тем, кого уже не существовало. Варился заживо в собственном чувстве вины и рвущих в том же котле огня мыслях. Если бы не он, Чес бы мог сейчас жить. Если бы в тот вечер Глэм сильнее настоял на том, что они должны вернуться в номер, или ещё раньше, если бы Глэм вовремя начал замечать нездоровое отношение Чеса к алкоголю и веществам. Или если бы… Таких «если бы» было бесконечно.***
Глэм делает рваные глубокие вдохи. Его нутро дрожит, и, касаясь кончиками окровавленных пальцев своей щеки, он вдруг осознаёт, что она влажная — от слёз. Он действительно плакал. Впервые с тех пор, как ушёл из дома. Он не плакал, даже когда Чес умер. А теперь организм не выдержал: пришло время дать полную волю эмоциям. Но Глэм изо всех сил пытался сдержать это. Нет, никаких таблеток, никаких слёз, сейчас он придёт в себя, уберётся, и Чес снова будет ждать его на кухне. Он попытался сосчитать до 37, но это почему-то не сработало. Он считал снова и снова; если бы он продолжал, счёт уже давно перевалил бы за тысячу, но легче не становилось. Наоборот, от мысли о том, что он снова увидит того, кто давным-давно закопан в землю, стало страшно. Тревога, как морской шторм, росла в нём с каждой секундой. Дышать стало сложнее; из-за пелены слёз Глэм едва мог видеть, ослабевшие ноги подкосились, и он опустился на колени. Голова заболела так, словно на неё только что скинули наковальню. Внезапно он ощутил такую безысходность и беспомощность, что, казалось, впервые чётко и ясно осознал: Чеса нет. Чеса больше нет, и никогда не будет рядом снова. Чес больше никогда не обнимет успокаивающе за плечи, не будет болтать часами своим хриплым голосом о всякой ерунде, не скажет, как мог бы сказать сейчас: «Хэй, Глэм, чувак, ты знаешь, что ни в чём не виноват, не парься так сильно. Я не такая уж и большая потеря для мира, хах, ты главное живи. Может даже, если хочешь, за нас двоих. Лады?» Глэм зарыдал в полный голос. Он больше не мог так. Он опустил руку на пол и на ощупь коснулся чего-то острого и холодного. Осколок зеркала. Он крепко его сжал, сквозь пелену слёз он увидел, как Чес опускается рядом с ним, тянет руку к его запястью, и Глэм угадывает в движении его губ: «Не надо» — Позволь мне это сделать, Ч-Чес, пожалуйста, мне так плохо. Мы умерли в тот день в-вместе, понимаешь? Глэм заносит осколок над запястьем. Нужно всего лишь избавиться от физической, разбитой, как это зеркало, оболочки. Пара движений — и он обретёт свободу. Из горла Глэма вырвался сдавленный шёпот за несколько секунд до того, как тело падает на пол. — Прости.***
Чес медленно шёл к барной стойке. Признаться, после разговора с Глэмом он чувствовал себя паршиво; голова слегка болела, да и пить особо уже и не хотелось. Он не совсем понимал, почему тогда подозвал бармена и попросил налить ещё один бокал. Обернулся, нахмурив брови, когда спина Глэма полностью скрылась из виду. Чего хотел Чес? Может, чтобы Глэм поуговаривал его подольше? И тогда, сделав недовольный вид, он бы шёл с ним до номера, держась за его талию, чтобы не упасть. Или, может, заставить ревновать и силой увести его от той толпы девочек, что всегда крутились вокруг? А может, он просто хотел услышать его обеспокоенный и такой приятный для ушей голос, отчитывающий за что-то, во что Чес не особо вслушивался. А может, он просто хотел забыть о нём хотя бы на один грёбаный вечер. Как же это было глупо — он давно мог поступить гораздо проще, выбрать любую из девчонок, которые выстраивались чуть ли не в очередь за ним. Получить ощущение нужности, внимание и любовь, о которых жаждал всю свою жизнь. Но он хотел этого именно от Глэма. От закрытого, от которого никогда не поймёшь, что он чувствует, Глэма. Когда Чес пытался представить, каково это — быть с ним, он невесело смеялся от абсурдности своих же мыслей. Разве такой, как Глэм, мог захотеть быть с кем-то вроде него? Ответ Чесу казался очевидным. Может, поэтому он опрокидывает в себя сейчас не знает, какой по счёту, бокал. Настроения общаться с людьми вокруг не было никакого. Он подумал, что, скорее всего, найдёт сейчас Лизу или кого-то ещё и забудется в ночи комнаты, куда они уйдут, окончательно. А на утро всё будет как обычно. Но насмешливый басовый голос сзади оборвал любые мысли. — Эй, Чес, а куда же ушёл твой бойфренд? Ты выглядишь теперь так одиноко, хочешь, мы составим тебе компанию? — знакомый парень и ещё несколько таких же, весьма подвыпивших, окружили Чеса, как стервятники. — Отвали, тебя это ебать не должно. — Чес грубо скинул его руку со своего плеча. Эта компания парней часто высмеивала их группу. Они были на каждом концерте «уродов», но только, кажется, с одной целью — поугарать и высказаться о том, что вот их начинающая группа куда лучше. — Как бестактно с твоей стороны так говорить… Чес закатил глаза; только их здесь ещё не хватало. Как там говорил Глэм? Просто игнорировать, и они сами отвалят. Чес начал уже было уходить, как замер, руки злостно сжались в кулаки. — Попросил бы свою блондинку научить тебя следить за языком. Чес развернулся, направляясь прямо к тому придурку, что сказал это. Парень был в два раза выше него, из-за чего Чесу пришлось даже задрать голову. — Что ты там вякнул?! — Я сказал, поучись у своей принцесски голубой следить за языком. Это стало спусковым крючком. Чес почувствовал, как гнев взрывается кипящей лавой. Никто не смеет оскорблять Глэма. Не раздумывая, он вскинул кулак, но из-за слабой координации промазал. Зато разозлил громилу напротив, у которого с чёткостью было куда лучше. А заодно и раззадорил рядом стоящих парней. Всё, что помнил Чес — было больно. Очень больно. Удары сыпались в живот, под рёбра, в спину, в голову. Он даже не пытался сопротивляться — сил не было. Когда вдруг всё прекратилось, Чес ощутил, как чужие пальцы жёстко сжали его волосы, приподнимая голову вверх. — Теперь понял, что нужно думать, прежде чем пиздеть, а? — парень сильнее потянул волосы Чеса. — Извинись. Чес едва соображал, чего от него хотели; адская боль была везде, гам толпящихся очевидцев мешал сконцентрироваться на словах. Язык едва ворочался. Он собрал все силы, чтобы сделать вдох и выдавить: — П-пошёл… н-нахер... Парень, словно сойдя с ума, нанёс ещё несколько ударов, а затем, не отпуская волос, потащил его, потянув вверх, и со всей своей силой разбил головой Чеса о зеркало, что декоративно висело на стене. Трещины расползлись по нему. Парень озверело вновь и вновь, потеряв всякий контроль, впечатывал Чеса в осколки. Остановили это только прибывшие с огромным опозданием охранники. Позже выяснилось, что Громила ударил его в районе 37 раз. Чес не выдержал уже на пятом. Последнее, что он ощущал, когда понимал, что это всё — сожаление. А в голове крутилось только одно слово, которое он бесшумно произнёс одними губами: — Прости.
