Всё ложь

Этот русый безумно влюблён в весёлого и смешного блондина. У русого глаза безумным блеском блестят, влюблены в карие глаза напротив, но больше, чем глаза, ему нравятся эти кучеряшки, которые свисают по плечи. Русый, конечно, любит его всего целиком, по уши втюрился, если бы умел и мог писать стихи — написал бы кучу огромную, но такую красоту и любовь описать не сумеет. Он хочет объездить с ним весь мир, увидеть всё, что хотел бы увидеть ещё давно; хочет помочить с ним ноги на пару в солёной воде, стоя в ней по колени; хочет купаться только с ним, у русого уже взгляд такой яркий, направленный на волны, и в голове картинка рисуется, как они вместе плещутся под ярким палящим солнцем. Только вот блондин не влюблен больше: русый парень стоит рядом, как что-то пустое, картинка на фоне, что эмоций не вызывает никаких. Карие глаза давно потухли, они не цвета шоколада и чего-то сладкого, они максимум на цвет земли влажной, потоптанной кучей людей походят, а зеленые глаза напротив больше не цвета травы весенней, а максимум грязного болота, в котором лягушки какофонию создают. Русая челка так по тупому свисает на глаза — некрасиво, светлые локоны — просто солома, пожеванная какой-то коровой, это больше не солнечного цвета кудри, уже нет. Блондин бы с радостью написал парочку стихов — предсмертных вот только, да оставил бы на столе рабочем, но не умеет такого, боится. Блондин больше не любит, а любить и некого совсем, он совсем ни на что не готов, всё, что хотел бы увидеть — дно в этом треклятом море. Русый готов каждое утро рано-рано просыпаться, чтобы побольше на блондина в постели посмотреть. Блондин готов каждую ночь не спать, да бы умереть от усталости, ведь с солёной головой спать так неприятно. Русый готов целый день гулять по музеям старым и величественным, разглядывая всякие картины и статуи, вазы и людей в панамках смешных. Только панамки эти осточертели совсем, уже блевать тянет от одного вида, особенно если эта панамка на русой голове красуется. Как же тошно притворно-искренне улыбаться и отвечать, что «всё хорошо» и «просто устал». Он устал целую вечность назад, устал жить, и ходить за ручку постоянно. Блондину лишь дома хочется лежать целый день и в потолок глядеть; хочется не есть ничего, чтобы умереть от голода, наконец. Русому же хочется быть на улице всегда, смотря дальше горизонта; русому хочется зацеловать блондина так, чтобы тот стонал в поцелуй от чувств. Но блондину хочется стонать от боли при удушье — верёвки, конечно Русому хочется курить что-то сладкое и приторное, такое, от которого у блондина челюсть сводит, ведь в свою очередь ему надо побольше ужасных сигарет, которые по вкусу такие, будто ты просто табак жуешь. Хочет, жуёт, чтобы умереть поскорее от рака легких. Русому хочется плескаться в теплой морской воде, ляпая на блондина, Блондин хочет плескаться в собственной крови в ванной. — Пошли туда! — тычет пальцем в какой-то стародавний замок, где наверняка куча таких же людей, что на отдыхе не отдыхают, а целый день куда-то тащатся. — Пошли, — улыбается тому, глядя в глаза, и берет за руку, крепко сжимая и ища длинную лестницу взглядом. — Вау, Серёж, смотри, такая красивая, тебе нравится? — спрашивает, даже не оборачиваясь, потому что знает, что тот поймёт куда смотреть, — хотя, думаю, ты даже лучше бы нарисовал. — Да, красиво, и картины пишут, а не рисуют, Вань, к тому же я давно не рисовал так-то — вышло бы хуже, — он правда давно не рисовал, перестал еще полгода назад, когда остыл к русому. Раньше ведь у него все страницы были исписаны красивыми набросками зеленых глаз и милой улыбки, с родинкой рядом. А русый всё смотрит и смотрит на каждую с восхищением детским, это ведь первое его путешествие к морю. Русый там мило выглядит в этой панамке черной и футболке светлой, с принтом анимешки какой-то, да с темным рюкзаком наперевес — нет, неправда. Блондин таким весёлым и радостным выглядит, когда на парня своего смотрит, улыбку его запоминая — нет, неправда. Улыбаться насильно так неприятно и казалось раньше почти нереальным, но уже не сложно, уже привычка. Смотря на все эти картины старые, давно умершими художниками написанные, блондин быстрее в одну из этих девушек голых в простынках влюбится, чем в русого второй раз. Человек разве может влюбится в одного и того же второй раз? Точно не в случае Серёжи. Спустя больше, чем полдня прогулки по туристическому городу, оба устали и хотели есть, но русый решил, что хочет сам приготовить, зайдя в первый магазин, который увидели по дороге до отеля. Блондин сразу пошел в сторону алкоголя, а русый в сторону круп разных. Встретились у холодильников с мороженым, русый взял парочку ягодного, а блондин — фруктовый лёд и маленькое ведерко шоколадно-карамельного. За всё заплатил блондин, потому что целый день платил за обоих русый. Еле с касиршей договорились, какая там сдача, ибо английский хорошо знает только русый, который тогда за сливками забытыми отошел. — Ну как тебе? Вкусно вышло? — сидит напротив за столом и интересуется русый, оперев голову на сложенные в замок руки. — Нормально, вкусно, — правда вкусно, ведь блондин за весь день только утром лимонад пил, вот только всё равно блевать очень тянет, есть не очень охота. Так уже пару месяцев, кажется, когда блондин в себя насильно еду запихивает. Он и похудел сильно за эти несколько месяцев, хоть ниже русого и весит меньше, чем тот, вот только у русого мышцы есть, пресс и ноги подкачанные, а у светловолосого только впалый живот и худое несчастное лицо. Русый любит баскетбол, кажется, с двенадцати лет и занимается несколько раз в неделю, питается сбалансированно, весьма изредка позволяя себе парочку шоколадок, другой же ест не больше двух раз в день, и то максимум сэндвич с курицей, да колу без сахара. Каждый день, как вчера: поход на море на пару часов, и потом по городу. Или же полдня у воды, а потом музеи. Скучно. Русому, конечно, ни капельки не скучно, ему хочется всё-всё увидеть в этих музеях, что как все одинаковые, не скучно ему толкать блондина в воду, чтобы тот не просто стоял по коленки погрузившись, а тоже наслаждался отдыхом и временем, проведенным вместе. Серёжу воротит только от улыбки напротив, смотреть в воду хочется дольше, чем вечность, там ведь рыбы, морские ежи, водоросли разные, мох скользкий на камнях, какой-то мусор изредка. Там как-то по-интереснее будет, чем вот тут, возле Вани. Ваня смирился с Серёжей, который никуда не хочет ходить, который ничего есть не хочет, которому всё равно на просьбы сфотографировать что-то и где-то на память. Ваня не глупый — он просто надеется, что ему кажется, и Серёжа всего-лишь устал. Может ли здоровый человек каждый день быть ужасно уставшим, вот просто так? Русый ждет пока светловолосый выйдет из душа, а тот ждет, пока в легких больше не останется кислорода, а будет лишь вода холодная. «Он же не слепой? Он правда этого не видит? Он правда не видит, что я его больше не люблю?» Ваня не слепой совсем, скоро он всё поймет, примерно завтра вечером, прямо перед вылетом, когда будет сидеть на кровати, смотря со слезами на Серёжу, что решил признаться во всём. Не слепой, он всего лишь хотел любви, как раньше. — Серёж… в чем дело..? Он всё понял. Надежда погасла.