Вне камер

Администратор мечется за стойкой после того, как кладёт белую трубку обратно, будто пол под ногами начинал гореть. Бросает мельком взгляд на Хёнджина, а потом на остальной персонал. Вид её явно не удовлетворяет, пока она не замечает молоденькую ординатора, которая тащит через весь вестибюль охапку пионов в два раза больше обхвата её талии. — Хё На! — она аккуратно хлопает Хёнджина по плечу, подталкивая его в сторону «ходячего букета». Огромное облако разноцветных бутонов пыхтя и ворча надвигается на них. Хёнджин и медсестра за стойкой делают шаг назад. Хвану приходится выставить руку, чтобы затормозить этот «букет». — Если никто не умирает, то лучше просто вызови мне лифт, — ворчит молодая девчонка в синем костюме с разноцветными динозаврами на рукавах, — потому что если я не донесу это до кабинета доктора Бана – умру я. Медсестра выдыхает, смахивая несколько лепестков со стойки: — Проводи, пожалуйста, гостя к доктору Бану. Из груды бутонов раздаётся тяжёлый вздох: — Пойдём за мной, малыш. За стойкой регистратуры в этот момент явно рухнуло что-то тяжёлое. Кажется, выдержка старшей коллеги. Хёнджин усмехается и послушно идёт за девушкой к лифту. Она вряд ли могла видеть что-то дальше толстых стеблей. Скорее всего, дальше и не пыталась. Просто шла на автомате, рассказывая Хёнджину о том. к какому доброму доктору он идёт. «Очень доброму», — Хван непроизвольно гладит блеклый след на руке. Этот контраст в Чане не имел каких-то переходных тонов. Он бы резким, срывающийся как с пика американских горок. Чем больше девушка рассказывала, тем сильнее ощущалось чувство свободного падения, будто он не к своему парню идёт, а к кому-то другому. Из парадоксальных вещей в личности Чана, помимо контраста между его мягким сердцем и тем, как сильно он ебёт в постели, есть ещё его интуиция. В безвозмездные подарки судьбы Бан Чан не верит где-то со старшей школы. Наверное, с этого же времени он не верит в заезженную блаблалогию про семейные узы. Будь у него такая возможность, он бы изолировался от своей семьи, а самое главное, не позволил бы им приближаться к Хёнджину. Но если честно, способность плевать на уничтожительные обстоятельства и упёрто переть вперёд у него от матери. Чан уверен, что её никогда бы в жизни не остановили его просьбы не приходить в их дом без него. Огромный букет в размер с его младшего ординатора — результат логических выводов. Для цветов в понимании Чана, конечно, обстоятельства не нужны, но, возможно, они помогут его спасти вечер. Он перекладывает-убирает бумаги в сумку, когда дверь кабинета распахивается. Раскрытые бутоны пионов тут же привлекают внимание запахом. —Хё На, наконец-то, мне уже пора ехать, — он резко разворачивается и вытягивает руки, чтобы принять букет. Однако замирает через мгновение, когда в помещение за девушкой заходит ещё и Хёнджин. Из-за насыщенности дня ему кажется, что он сто лет его не видел. Глупая улыбка ползёт по лицу до того, как все происходит. Ординатор передаёт ему цветы, чертыхаясь ведь листья прилипли к её форме: — Простите я привела Вам паци- Поворот, чтобы представить Чану ребёнка, но когда она его не находит, то впадает в панику: — Господи, я ребёнка потеряла, — выговаривает на вылете из кабинета. Хёнджин прикрывает за ней дверь, и они остаются одни с проваленным планом Чана. — Привет. Хван подходит близко и обхватывает букет, который Чан прижимает к груди. Его тонкие пальцы нежно касаются бутонов, стебли упираются в рёбра. — Это мне? — Конечно, — он позволяет коснуться бутонов кончиком носа. Белые лепестки нежно мажут по щекам Хвана. Чан умирает. — По поводу? — Без поводов. Чан набирается смелости, боясь, что картинка не реальная, и все это вот-вот исчезнет, целует Хёнджина в висок. Мажет губами по скуле, когда тот выпрямляется. Касается губами бархатной кожи, улыбаясь. Хвана будто создали из этого света и белых бутонов. Внутри что-то тянет, ноет. Становится чуть труднее дышать. Его охватывает беспокойством как жаром, а потом всё и вовсе загорается. Он замечает на щеке Хёнджина небольшой след. Красноватый, яркий, совсем свежий. Чан разжимает горячие руки, убирает букет на стол. Сейчас он вдруг стал препятствием между ними. — Откуда это? — его голос мягкий, пальцы нежно касаются чужой щеки, но, когда Хёнджин пытается отвести голову, Чан сильнее сжимает их. Он повторяет свой вопрос, и улыбка становится чуть более нервной, чем секунду назад. — Откуда, Хёнджин? Они молчат оба. Во взгляде его парня что-то такое горькое, тягучее. Ему не нравится. Он, блять, смирился даже с этой чёртовой профессией, чтобы не было такого между ними. Чан нежно проводит пальцем по тонкой линии, притягивает себе. В его силах только прижать к грудине и глубоко вдохнуть, чтобы дать пищу огню, который ебашит его изнутри. — Прости, — руки смыкаются на талии, губы мажут по плечам. Чан раскачивается, вместе с Хёнджином, чьи ладони свободно ложатся на его плечи. — Поехали домой? — Да, — оживляется доктор, — у меня для тебя кое-что ещё есть. Он хитро улыбается, касаясь этой улыбкой шеи Хёнджина. Почти невесомо. Хван по привычке пытается уйти в коридор, который выведет их на парковку через чёрный вход, так ближе, но Чан сдерживает его за плечо. Цветы, прижатые к его парню будто расцветают ещё сильнее. Довольный Хёнджин рассказывает о своей машине и том, как ему повезло сегодня. Чану кажется, что он стремительно летит вниз. Разобьётся нахуй на нотах этого голоса – да и черт с ним. Они покидают больницу через главный выход, нужно немного воздуха, прежде чем снова оказаться на крытой парковке. Чан несёт свою сумку и жмётся плечом к Хёнджину, улыбаясь. Тепло, которое исходит от этого касания, может сжечь многие планеты. Мечты о том, чтобы спокойно добраться домой и отдохнуть вместе, разбиваются о стенки его черепушки, когда перед ними проезжает знакомая машина и тормозит в нескольких метрах впереди. — Твоя мать очень целеустремлённая женщина, — ухмыляется Хёнджин, сильнее прижимая к себе букет. Всё внимание Чана направленно на него. Буквально весь Бан Чан, обёрнутый вокруг него взглядом, дыханием и готовый в любой момент разорваться на миллион осколков, чтобы было хорошо. Чтобы было безопасно. — Да и черт с ней, — улыбается он. Когда женщина выходит из машины и кивает сыну, Чан лишь едко улыбается в ответ, но не спешит никуда. — Малыш. Его взгляд падает им под ноги. Чан снимает свою сумку с плеча, указывая на развязанный шнурок Хвана. Хёнджин пытается отдать ему букет, но Чан мягко отталкивает руки, сжимающие цветы. Опустившись на оба колена, он медленно завязывает белоснежный шнурок, аккуратно придерживая за лодыжку. Он буквально стоит на коленях перед парнем, которого его мать бы разорвала на части, если бы ей сказали «фас». Чан специально ведёт рукой по бедру Хвана, скользит мягко. Встаёт на ноги, тянется вперёд и целует. Не стесняясь, напористо и влажно, не давая ничего сказать своему парню: — Слушай, — он передаёт свою сумку Хёнджину на плечо, — я должен с этим разобраться, окей? Поезжай домой? Или побудь в городе, если хочешь. Карта во внутреннем карме. Просто закинь сумку в багажник, потом заберу. Он убирает волосы с лица Хёнджина, заправляет за ухо. И снова целует. Будто мёда хлебнул полные лёгкие. — Я напишу тебе. Только ответь, ладно?

***

Крис старается не писать каждый пять минут на номер, который добыл с таким трудом. И если честно с каждым часом выходит всё хуже. Каждый вечер он старается выйти на связь, но, видимо, Хван слишком занят своим монахом-импотентом, чтобы отвечать ему. В конечном итоге, Крис всё равно добьётся своего. Нужно только время и.… мифическое терпение. Откуда оно берётся, честное слово не знает. Даже кубок старшей школы ему достался без особого труда. А этот парень ломается так, что хочется разбить себе голову о стену. Крису, правда, в жизни всё проще идёт в руки. Он и смотрит на эту жизнь проще, чем другие. Однако... Если так дальше пойдёт, а ответов на вопросы не будет, то Кристофер правда рискует умереть. От спермотоксикоза, например. Сообщения в общем чате с друзьями летают перед глазами, как мошкара летом. Смысла особого они в себе не несут, пока он не убеждается, что этого парня реально очень сложно вывести за поле деятельности. А чтобы за это поле выйти, надо ещё раз на нем оказаться вдвоём. Вооружившись новым планом, как бейсбольной битой, он воодушевлённо открывает новый чат. Возможно, его за это убьют. А может и нет. Но кто не рискует, тот не трахается. А кто рискует с умом, тот трахается плохо. Оба варианта Криса не устраивают. Хотя возможно, махать он собрался битой перед танком, но что-то внутри приятно ноет от каждого ответа на сообщение и глупых шуток. Это или идея фикс, или он очень серьёзно попал. Он вроде, как и хочет просто общаться с Хёнджином в сети, а с другой стороны и сексом с ним заниматься было неплохо. Очень неплохо. Это становится идей фикс, это, правда, блять, становится проблемой. — Эй, ты всё ещё страдаешь по своей звезде? — Феликс бросает рядом с ним пакет из ближайшего кафе с едой на вынос. Скорее всего вынес он из кафе не только еду. Это Крис понимает, когда достаёт из пакета номер телефона на чеке и протягивает его другу.— Как банально. Феликс комкает бумажку и выкидывает куда-то в сторону окна. — Хорошо выглядишь, — улыбается Кристофер, откусывая кусок от своего сэндвича. Лицо Феликса озаряет самая яркая улыбка из его арсенала. Поражён в самое сердце. — Спасибо, дорогой, — Ли грациозно приземляется на небольшой столик перед Крисом, закидывает ногу на ногу и прожигает его взглядом. — Но это не ответ. Ты не оставил Хвана в покое? Крис мотает головой, смотря на друга самым невинным взглядом: — Ну, фто я мофу… — Боже, прожуй это сначала. Феликс берет салфетку из пакета и насильно вытирает своему австралийскому кенгуру рот: — Что как маленький… — А чего он? — Крис, не все мыслят, как ты. — Но он мне, правда, нравится, он же… — Да-да, трахательная мечта нашего весёлого мальчика. И такое бывает. Смирись или мамочке пожалуйся. Феликс смеётся и встаёт с места. Кристофер осторожно хватает его за руку и тянет обратно: — Ну, мам… мне нравится мальчик. — Твой мальчик та ещё дрянь, сынок. Он выебет твои нервы, раньше, чем ты его.

***

Бан Чан всегда мечтал о семье. О другой. Ему не хотелось идеальную жену и кучу детишек. Достаточно было бы одного человека, чтобы с ним можно было жить под одной крышей без лишних проблем. Конечно, пять лет назад, встретив Хёнджина, он и думать забыл о том, что будет легко. Первые полгода прокрутили его по спирали и разрезали на мелкие детальки. Потом оказалось, что бежать некуда. Он даже очень хорошо понимает, почему так сильно бесится его мать. Не каждая семья... Не каждая приличная семья готова смириться с таким «родственником». Чан просто хочет жить спокойно со своим парнем, почти мужем, и работать на своей работе. Потому что Хёнджин заменил ему всю семью и дал ему всё, о чём только мог мечтать Чан. Только сам Бан Чан всё ещё является частью идеального пазла, который пытается сложить его мать. Правда, детали абсолютно разные и стыковать их не с чем. Оставив Хёнджина одного, он хочет как можно скорее к нему вернуться, поэтому даже не смотрит на мать по пути: — Ты ведь могла взять водителя, — раздражённо выдыхает Чан, выстукивая пальцами по рулю машины. — А ты мог выбрать девушку из приличного общества. — Мама, — Чан сильнее вжимает педаль газа. Но оба они остаются смотреть вперёд с непроницаемыми выражением на лицах, — я гей. — Нет, — Чан чувствует в её голосе злость на каждой гласной, — ты просто запутался. — У тебя просто не было нормальной девушки, Чан. Этот парень тебя чем-то удерживает, Чан, — передразнивает он. — Он – шлюха. — Не смей. Воздух в машине становится тяжёлым, запах бензина более ощутимым, а руки Чана на руле белеют от того, как сильно он сжимает пальцы. Плотные вены от кисти до ладоней набухают, темнеют. Голос у Чана оседает рыком. — Его трахают за деньги всякие проходимцы, а потом он ложится к тебе в постель. Это ведь удобно, мой сын слишком глуп, чтобы отказаться от простой шл- Он вдавливает педаль в пол раньше, чем успевает осознать. Просто давит со всей дури. Тормоза скрипят так, будто машина вот-вот развалится. И земля под ней. И вообще всё вокруг. На обочине поднимается пыль, а Чан, видимо, просто благословенный долбоёб, раз никто не влетел им в зад. — Я сказал — не смей! — Тебя это так бесит, потому что я права! — Нет! Меня бесишь ты. И все твои попыт- От первой затрещины сводит скулы. Как в детстве от досады становится чуть более дрожащим голос, взгляд теряет фокус из-за влаги, но Чан улыбается так широко как умеет. На щеке пульсирует тонкий след: «вот сука». От второго удара он уклоняется. Хватает её за руку и тянет на себя: — Я – то единственное, та самая последняя причина, по которой тебя любит твой младший сын, учти, — его глаза ярко блестят. — И я всё ещё твой сын, о котором ты так горделиво рассказываешь родственникам и друзьям. Мам, мне плевать. Я могу выйти с ним через парадный вход, могу обнимать и целовать на улицах, могу завтра привести домой и сказать, что это мой будущий муж. И вся твоя идеальная сказка рухнет, а мне будет всё равно. Ты за эти пять лет чего только не делала, но если ещё раз ты придёшь в наш дом, если ты ещё раз поднимешь на него руку, я опозорю тебя на весь город и даже дальше, учти. Он откидывает её руку. Кольцо с её пальца щёлкает, ударяется о панель. Наступает тишина. Даже в ней нет ничего комфортного. Даже в ней сидеть гадко. — Чонин уже десять минут как закончил, давай его заберём. — Хорошо, мам. Эта игра не кончается. Он едет с ней только потому, что мать обещала младшему брату, что они все вместе сходят в кафе, если он сдаст свои экзамены. Чонин — то самое единственное, что заставляет Чана оставаться одной из кукол в идеальном домике, который строит эта женщина.

***

Только около девяти вечера такси, на котором Чан возвращается домой, паркуется возле невысокого заборчика. Он плетётся до входной двери, где его уже с порога встречают ароматы пионов и чего-то сладкого с кухни. Чан неаккуратно бросает куртку и обувь в прихожей. Хёнджин вертится вокруг чайника. Его движения мелкие, резкие, будто нервничает. Вся кухня рокочет электричеством и светом. Бан Чан тихо подходит и сгребает Джина в объятья со спины. С глухим стоном и тихим матом. Он обнимает Хвана так крепко, что скрипят от боли мышцы. Они оба задыхаются в немом всплеске от звенящей под кожей тоски. А потом замолкают. Молчат, пока Бан Чан целует между лопаток. Молчат, пока Хенджин смеётся, пытаясь дорезать салат. Молчат до тех пор, как руки Чана не накрывают руки Хёнджина, останавливая. — Ты не хочешь сходить в душ? — шепчет он тихо, касаясь губами плеча Хёнджина. Это даже не звучит как вопрос. Скорее, как просьба фактическая. — Я закончу здесь. Нож оказывается в руках. Чан оказывается один через несколько мгновений. Снова в тишине. Здесь она какая-то другая: мягкая, успокаивающая, тёплая. Обнимает его, пока Хёнджин гремит чем-то наверху. В голове приятно гудит от усталости, но Чан всё равно хочет закончить этот день иначе. У него же был план, точно. Он дорезает салат, когда на телефон Хёнджина начинают сыпаться сообщения. Один за другим. Экран не успевает гаснуть, Чан не успевает подумать, когда после очередного писка и сообщения с комплиментом от какого-то хмыря срывается и бросает телефон Хёнджина в миску, полную салатных листьев, а потом захлопывает крышку. Заебали. Он остаётся на кухне ещё несколько минут, выдыхает. Приводит себя в порядок и идёт к Хёнджину. По пути Чан находит свою сумку, достаёт оттуда крафтовый мешочек с прозрачной колбой и сжимает её в ладони, чтобы согреть. На момент, когда он без приглашения заходит в душ, Хван уже стоит на коврике у зеркала, собирает в полотенце капли со светлых волос. Абсолютно обнажённый. Бан Чан улыбается, обходит его со спины снова. Пальцы сами скользят по бархатной коже, на которой медовым оттенком отливает приглушённый свет в ванной. Он чертит линию талии, мягко сводит к ягодицам и убирает руки. Хёнджин внимательно наблюдает за Чаном, даже когда тот с какой-то склянкой в руке снова оказывается на коленях у его ног. — Что ты задумал? Лёгкая улыбка в голосе — все, что нужно Чану, чтобы наконец-то этот день стал лучше. Он выливает немного масла на свою ладонь, растирает и касается щиколотки Хёнджина пальцами. Мягко. Почти не сжимает. Остаётся только яркий, глянцевый след с небольшими «золотинками». Бан Чан удобно устраивается на мокром коврике, на своих коленях. Сердце бухает, будто он вот-вот умрёт. Рука скользит сначала по одной ноге, потом по второй. Забирается от икр к бёдрам, где Чан очень внимательно разминает мышцы, целует иногда под коленкой. Хёнджин держится кончиками пальцев за раковину, уронив полотенце под ноги и дышит так громко, что Чану становится всё труднее соображать. Голос Хвана льётся ещё более нежно, чем касания к коже. Когда Чан доходит до ягодиц, приходится встать на ноги. Осторожно водит, мягко раздвигает, проверяя всё ли в порядке после вчерашнего секса. Пальцы осторожно выскальзывают пол линии между ягодиц, переходят на позвонки. Хван медленно поворачивается, оказывается в объятиях Чана. Руки Бана скользят по спине, иногда давят сильно, сминая мышцы, заставляя расслабиться. Вместе с паром после горячего душа, в ванной теперь ещё и пахнет цитрусами и немного мятой. Масло остаётся на коже тонкой дорожкой млечного пути, Хёнджин сбито дышит, касаясь шеи губами, сжимает вены. От жара его дыхания становится больно соображать, но Бан Чан упрямо держит себя в руках. Не сегодня. Он даст своему парню отдохнуть. Он делает это, потому что это является хорошим способом помочь Хёнджину расслабиться. Потому что хочет. Потому что это тело его, в любых условиях. После плеч массирует руки, даже пальцы. После рук немного остаётся, чтобы подразнить Хвана — нежно коснуться груди, задевая соски. После живот, а дальше уже опасно. Чан адски устал, в голове ещё звенит крик матери, а щека отдаёт жаром, но он продолжает двигаться руками по телу Хёнджина, будто в этом есть какое-то спасение. Скоро в ванной остаётся всё меньше воздуха, его заполняют дыхание Хёнджина и еле слышные стоны. Через несколько минут они просто обнимаются. Бан Чан чувствует, как член Хёнджина недвусмысленно упирается ему в бедро. — Даже не думай, — улыбается Чан, скользят пальцами по позвонкам. — Не сегодня. Садист, но не настолько же. Его рука скользит к ягодицам, а потом резко выше. Он целует Хёнджина, приподнимая его тело и взваливая на себя. — Кто вообще так делает? — Тот, кто не хочет затрахать тебя до смерти. Он действительно может это сделать. Столько всего может сделать с Хёнджином. Чан аккуратно выпускает его из объятий. Хотя… Как только они оказываются в постели, он нависает над Хёнджином, снова ведёт рукой по влажному от масла после массажа животу. Прежде чем Хёнджин успевает даже рот открыть — Чан сжимает руку на его члене. Давит на головку, которую накрыл ладонью, улыбается, наблюдая за реакцией. Ведёт пальцами по всей длине, медленно. Очень. Бедра Хвана чуть дрожат, пытаясь следовать за чужой рукой. Чан позволяет этому случиться, потому что после этого один из них точно уснёт так сладко, как только умеет. — Руки, — спокойно говорит Чан. Сквозь расфокусированный взгляд видно, как Хёнджин реагирует на его голос. Он поднимает руки выше, заводит под подушку, под своей головой. Чан улыбается. Пальцы сжимаются сильнее, рука двигается быстрее, он наклоняется ниже, замирает в миллиметре от губ своего парня. По комнате проносится тяжёлый стон, когда рука на мгновение замирает, а потом берёт быстрый и чёткий темп. Чан ловит ещё один стон, вбивает обратно в рот Хёнджина языком, будто трахать его только рукой мало. На самом деле, мало. Он не даёт вдохнуть, не даёт двигаться. Жадно целует и двигает ладонью по члену, пока Хёнджина не начинает трясти всем телом, пока он не дёргается весь так, что Чану приходится уложить испачканную в сперме руку на подрагивающий живот Хёнджина. — Ты такой невероятный, — Бан Чан кусает его за кончик языка, отпускает и падает на свою сторону, чтобы дать возможность выдохнуть и забиться в свои объятия, как только он этого захочет. Чану кажется, что это единственное, что на самом деле важно, когда он может дать Хвану всё, что тот захочет взять. В том числе своё плечо, на котором можно спрятаться во время бури и после оргазма.

***

Хёнджин ненавидит всю эту семейку. Исключение составляют лишь сам Чан и его младший брат, которого сам Хван тоже полюбил всей душой. Всех остальных он не переносит на дух. Особенно, когда Чан вот такой возвращается домой. К ним домой. Особенно, когда Чан даже после того, как взял от его тела всё, что хотел и мог, всё равно неспокойно спит ночью. Вся проблема заключается в том, что Хёнджин готов стерпеть любые нападки в свой адрес, лишь бы мать Чана отстала от своего сына, а сам Бан Чан готов положить свою голову под гильотину их фамилии лишь бы никто не трогал Хвана. Хёнджин ненавидит этот замкнутый круг всей душой. Он встаёт раньше, идёт в душ, а после вниз, на кухню, где включает кофемашину и готовит завтрак. Будильник у Чана сработает только через полчаса. Хёнджин ориентируется по часам на кухонной технике, потому что ума не приложит, где вчера оставил свой телефон. Половина его движений происходит автоматически, потому что душ его не то чтобы разбудил. Сонно трёт глаза, доставая одной рукой из холодильника всё необходимое. Судя по тому, что половина ингредиентов не тронута, салат вчера Чан так и не доделал. В чашку с листьями Хван смотрит минут пять. То, что там лежат салатные листья — это логично и понятно. Почему сверху лежит его телефон — вопрос, на который его не до конца проснувшийся мозг ответ пока дать не может. От ночи, проведенной в холодильнике, смартфон благополучно сел, и так держась вчера из последних сил, так что Хёнджин ставит его на зарядку, всё ещё пытаясь понять, как это произошло. Когда он ставит тарелку с завтраком на стол, Чан как раз появляется в проёме, соединяющим кухню и гостиную. — Ты бы лучше поспал, — целует Хвана в висок, обнимая и замирая так на пару минут. — Я выспался. Садись завтракать. Кофе? — сам Хёнджин откусывает часть от огурца, что в салате был уже лишним. Он стоит, облокотившись бедрами о кухонную поверхность рядом с плитой, пока Чан проверяет прогноз погоды и ищет себе такси, ведь машину вчера так и оставил на работе. Хочется спросить про новый рецепт, где главный ингредиент смартфон Хёнджина, но что-то от этого удерживает. Когда Чан уезжает, телефон наконец-то подаёт признаки жизни. Включается, прогружая все незавершённые сессии, и после почти две минуты Хёнджин ничего не может сделать из-за череды непрекращающихся уведомлений. — М, вот оно что... Хёнджин тяжело вздыхает, терпеливо ожидая, когда эта "вечеринка" на экране закончится. Странно, что в миске нашел, а не в мусорке. Outcoming messages: <<< Что у тебя вчера такого случилось, что у меня телефон разорвало от сообщений? Incoming messages: >>> То есть ты их даже не читаешь? <<< Крис, тут +56 сообщений. Я как-то даже боюсь читать. >>> Ничего такого. >>> Извини, я занят. >>> Не так сложно, кстати, написать эту фразу. Хёнджин смотрит на последнее сообщение и на сменяющийся статус оффлайн, выгибая бровь. И что это такое? Трёт переносицу, решая вообще ничего не отвечать. Претензии в свой адрес, даже обоснованные, до двух дня он не принимает. Кристофер, правда, замолкает. Это становится ощутимым ближе к вечеру, когда Хван заканчивает со всеми своими делами. Одним порно сыт не будешь, а он хоть и любил тратить деньги, вкладывать их в нужные вещи тоже надо было. Тем более за последние полтора года Хёнджин стал сниматься куда реже. И зачастую это были съёмки от первого лица без партнёра. С кем-то он снимался в среднем раз в пару месяцев. У него были свои "фанаты", которые были готовы отвалить студии хорошие деньги за сохранение конфиденциальности и за то, чтобы Хван поимел себя на камеру ради них. У каждого свои фетиши и свои возможности. Ещё у Хёнджина были просто фотосессии с пометкой "18+" для белья, аксессуаров, просто для красивой картинки. К требованию "красивой картинки" он подходил по всем параметрам. И всё же понимая, что всё это не вечно и в какой-то момент всё же придется "уйти на пенсию", Хван с умом вкладывал часть заработка в различные проекты и акции. И за этим тоже надо было следить. По крайней мере, он пытался. Трахаться у него, конечно, получалось лучше. Пока он сверял свои банковские операции, телефон молчал. Пока ездил по магазинам — тоже. Почему-то написать первым жгло под пальцами, хотя диалог с Крисом он пару раз открывал. И когда всё же решился, то на экране высветился входящий вызов от незнакомого номера. — Алло? — Хёнджин? — Слушаю, а с кем... — Это Марк, привет! Кого не ожидал услышать, того не ожидал. Марк отснял большую часть роликов с ним. А полгода назад уехал в штаты, попробовать себя в другой студии. Ну, видимо, напробовался. Хёнджин с ним общался прекрасно, что на работе, что вне её поля деятельности. Это был тот самый случай, когда съёмка точно пройдет хорошо, когда можно просто пойти погулять, когда можно прийти в гости и познакомиться с его женой. — Ты номер сменил что ли? — Да, я телефон утопил со всем содержимым, думаю, ну и ладно. Я тут вернулся и рвусь в бой. — Что, американские мальчики тебе не впечатлили? — Хван падает в кресло в гостиной, закидывая ногу на подлокотник. — С тобой не сравнятся. — Ох, давай ближе к телу, — не просто так ведь комплиментами сыпет. — Во-первых, я соскучился, знаешь ли. Во-вторых, как насчёт сняться в эту пятницу? — М... Заманчиво, но нет, — у него уже была съёмка в этом месяце. Хватит. — Да ладно тебе, всё как ты любишь. Никаких заморочек и даже огромную кровать предоставлю. — Условия, конечно, шикарные, — Хван смеётся, думая о том, что такие диалоги со стороны, наверное, очень странно звучат. — Ты к нам в студию вернулся? — А куда я денусь? Ты же знаешь, что другие, ну..., — согласен, понимает. Есть своя специфика у местных студий. Их же вовсе была своего рода филиалом одной из студий ЛА. Иначе бы прикрыли давно к чёрту. — Так что? — Всё ещё нет, но мне просто интересно, кто партнёр, — у Марка многие хотят сняться. Хотя бы из-за того, что это будут одни из самых комфортных съёмок. Репутацию он себя создал прекрасную, как режиссер, да и как просто человек. — Ты с ним снимался, кстати, недавно. Кристофер, новенький у вас. Я не знаю, псевдоним или нет. — Нет... Не псевдоним. После знакомого имени Хван дальше не особо вникает в суть уговоров. Прикусывает костяшку на большом пальце, откидываясь головой назад. Вот чёрт ведь. Смешок срывается с губ, пока в его голове крутятся шестерёнки. — Блять, хах. — Что? — А, нет, ничего. В пятницу? — Да, в обед отснимем, вечером можем в клуб все завалиться, если ты в состоянии будешь. — Звучит оскорбительно, знаешь ли, — как будто он когда-то был не в состоянии после работы куда-то завалиться. Это после Чана он не в состоянии. Кстати, чёрт... — Так ты согласен, звезда ты наша? — Да как бы да, но есть маленький нюанс, — такой красноречиво расползающийся по его коже. — Какой? — Я как бы немножечко в синяках. — Что случилось? — ощущение, будто по ту сторону звонка почернело небо. В этом тоже был весь Марк. — Не не не, всё хорошо, выдохни. Это добровольно было, — Хван смеётся, успокаивая друга, заверяя, что он в полном порядке. — Слушай, ну, там сюжет такой обыденный, будем считать, что это последствия бурной ночи. — Окей, тогда до пятницы? В студии снимаем? Отлично. До встречи. Когда Марк отключается, Хёнджин не глядя ставит телефон на блокировку, отстукивая корпусом по своему виску. На что он только что подписался... Он не спросил, в курсе ли сам Крис, но пишет смс другу с просьбой не говорить, если это возможно. Небольшой сюрприз. Почему ему так хочется, чтобы Крис не знал до самой съёмки, он не знает. Почему у него внутри какое-то трепещущее возбуждение перед ней — тем более. Из нерешённых задач на день появляется ещё одна — надо как-то сказать об этом Чану. — Крис, ты так-то дорого мне обходишься, — улыбается сам себе, закусывая губу. У Хёнджина крайне двоякая репутация. Для одних он самый лучший и потрясающий, а другие кроме как "дрянь" синонима к его фамилии и подобрать не могут. С первыми Хван общается прекрасно и количество их мало, на вторых ему откровенно плевать. У него была парочка крупных скандалов, и он умело пользуется всеми своими связями. Их якобы высокоморальное общество даже не представляет, на что готовы приличные семьянины ради возбуждающей картинки. На что они готовы ради этой картинки в своей постели, не представляет даже Хёнджин. Самая большая для всех загадка за годы его работы: "да кто чёрт возьми трахает этого парня вне камер".