Спаси меня

      Утро. Ещё одно грёбаное утро, ни одно из которых Московский не любил. Для него утро — это какое-то неприятное время суток. Время, когда звенел идиотский будильник, заставляя его выйти из своих сладких снов и погрузиться в необычайно надоедливый мир. А сегодня ещё и собрание на носу. Нет, ну вообще-то собрания с его коллегами-городами для Москвы были намного любимее, чем конференции с другими столицами. Со столицами, которых он воспринимал как коллег, и не больше. А вот между россиянами возникала какая-то особая связь — связь, которую невозможно объяснить. Они понимали друг друга буквально с полуслова, и Миша очень ценил это. Правда, стоит сказать, что среди городов у него были и любимчики. Взять, например, Новосибирск: Москва считал его шикарным мальчиком, и при любой возможности старался уделить ему как можно больше внимания, относясь к Коле, как к любимому младшему брату. Хотя, скорее всего, таким образом он пытался загладить бремя вины, которое тащил ещё с XVIII века. Забыть это было просто невозможно: воспоминания о том, как за малейшую провинность он готов был буквально избить маленького Сашу, заставляли идиотские мурашки скакать по всему телу. Москва ненавидел себя из того времени. А Москва из того времени ненавидел Петербург просто за то, что тот, родившись, получил всё и сразу. Нет, просто за то, что тот родился. С какой-то стороны Москву можно было понять: у него самого отобрали звание столицы, а у его друга Архангельска — звание центрального и единственного порта Российской империи, и отдали всё это мальчику, который только-только появился на свет. Но Михаил относился к новой столице с излишней жестокостью. Как только он вспоминал слёзы маленького Саши, после очередного удара по затылку из-за неправильно решённого математического примера — волосы вставали дыбом. Как только в голове возникали крики Питера о том, что он так больше не будет — становилось сложно дышать. Возможно, теперь он пытался хоть как-то загладить вину себя из прошлого, ведя себя с Новосибирском так, как это полагается. Но грех всё ещё оставался на душе.

***

      Все собрались за большим столом и ждали прихода Московского. Он это прекрасно видел через щёлку двери. Не будь там одного человека, Михаил бы зашёл немедля, но из-за него задержался. Москва рассматривал недовольное лицо Питера. Казалось, стоит только ему войти в кабинет — тот сожжёт блондина одним лишь взглядом. Москва понимал, что Питер сердится во многом на то, что он опоздал и задерживает Сашеньку, у которого график, между прочим, расписан поминутно. Москва очень не хотел этого делать, но всё никак не мог проснуться, и, видимо, что-то перепутал. — Так, нужно сделать уверенное лицо, как будто бы всё так и должно быть. Просто зайти и сесть.       Да, Москва был влюблён по уши. На самом деле, ещё давно: в XIX веке. Просто тогда он не смог признаться — пригласил на танец, и хотел уж было всё рассказать, но был настолько очарован Петербургом, что промолчал, продолжая его рассматривать. А тот вскоре убежал. А Москва потом долго не мог объяснить свой поступок даже самому себе. На что он надеялся? Раньше надо было влюбляться, сейчас уже поздно. Мест нет. Москва, несмотря на всё это, не переставал фантазировать о том, как каждое утро, просыпаясь, видит белое личико Питера, ощущает его губы на своих и может лежать с ним в обнимку хоть целую неделю, не вставая. Это могло бы быть, но не в этом мире, не в это время, не с ними.