Бар открывается в полночь.

Бар открывается в полночь. Серой, прокуренной тенью, сотканной из всех возможных болезней вплоть до затаившейся в гнойных ранах чумы, ты под проливным дождём дожидаешься, когда единственная стрелка разбитых, удерживаемых на запястье истёртым ремешком из разлагающейся кожи, часов замрёт чётко на отметке между единицей и двойкой. Случайные прохожие косятся неодобрительно, пряча носы в застиранных, провонявших нафталином и чесноком шарфах, погрузив руки глубоко в карманы и беспрестанно перебирая там звякающую мелочь, которую ещё несколько часов назад со злостью швыряли в их обрюзгшие, похожие на маски уродов из пьесы лица разжиревшие, потные начальники. У тебя в кармане — жалкая, измятая бумажка, побывавшая в сотнях сальных ладоней. Но этого вполне хватит, чтобы утопить в багровом горько-сладком напитке жалкую, прогнившую пародию на человека, топчущуюся сейчас на крыльце заведения и безучастно вглядывающуюся в рахитичное небо, на котором уже третий год не видели солнца. Огненный шар и раньше казался слабым и полуживым, светящим из последних сил, высасываемых раковыми опухолями коричнево-чёрных пятен на нём, разраставшихся постепенно и в конечном итоге погасивших мощную звезду, будто разбитый уличный фонарь. Уже давно стемнело, но поток людей не уменьшается. Сгорбленные, наштампованные на скорую руку, неотличимые одна от другой тени струятся по разветвлённым улицам ручьями помоев и нечистот, тянут за собой неизменный гнилостный запах и потихоньку просачиваются в свои дома, доламывая гнутыми ключами ржавые скважины замков. Сквозь плохо зацементированные щели меж крошащимися от времени и сырости кирпичами ощутимо тянет разложением, но тошнотворная вонь уже настолько привычна, что не воспринимается перебитым, как у старой подзаборной шавки, сплошь покрытой лакомыми для блох пятнами лишая, обонянием. Куда острее чувствуется сладковатый аромат, тонкой струйкой тянущийся из истоптанной и заплёванной клумбы, где нашла своё последнее пристанище костлявая драная кошка, уже ставшая праздничным ужином для ненасытных опарышей, копошащихся в приоткрытой бледно-розовой пасти, полной сломанных жёлтых зубов. Среди примятых сотнями каблуков колючек и сорной травы поднялся на дистрофичном стебле яркий бутон, ещё вчера бывший тугим и твёрдым, теперь же, прожив несколько часов раскрытым и впитав нежными лепестками грязь и сыплющуюся из беззубых, пахнущих тухлой рыбой старушечьих ртов брань, он постепенно увядает, склоняя тяжёлую голову к щедро присыпанной бутылочным стеклом и окурками земле. Низкий дребезжащий гул раздаётся в спёртом воздухе, пробуждая внутри нечто, сродни меланхоличному ликованию, — терпение (так, кажется, называют вымученное смирение с ожиданием?) вознаграждено. Со скрипом и лязгом проржавевших петель отворяется тяжёлая дверь, и ты, развернувшись на пятках, подставляешь лицо хлынувшей из помещения волне тёплого, влажного от царящей внутри сырости воздуха, размыкаешь губы, будто вдыхая полной грудью и улавливая мощное алкогольное амбре. Мягкие, гнилые доски пола как бы плавают под ногами, каждый шаг к столику выдавливает из них тихие хлюпающие звуки, но разглядеть, откуда именно они исходят — из стыков ли или с поверхности — мешает стелющаяся внизу темнота. Дешёвые лампочки, опущенные ради красоты в красную краску, застывшую на них неровной полупрозрачной глазурью, и заляпанные светильники на крысином жире дают слабый, давящий на расширенные зрачки свет, в котором реально различить разве что очертания мебели и силуэта замершего у колонны официанта. Паренёк в белоснежной рубашке со свежими бурыми пятнами и грубо пришитыми заплатками похож на жертву концлагеря, из желания подчеркнуть нездоровую бледность и худобу облачённую в одежду на несколько размеров больше. Грузным, уставшим бороздить неприветливый север ледоколом ты продвигаешься по залу, лавируя между столами и выбирая наиболее чистый, на котором не валялось бы окровавленных выбитых зубов, засохших кусочков свиной кожи, которую захмелевшие посетители отдирают от стен, сморщенных кусочков пищи из чужих желудков. Опускаешься на высокий стул с резной спинкой, перед этим проведя костлявым узловатым пальцем по прожжённому сигаретами сиденью, и окидываешь беглым взглядом подёрнутых желтоватой плёнкой, выцветших глаз с красноватыми прожилками лопнувших сосудов глаз меню на обратной стороне медицинского бланка из морга. Мятая бумага неприятно крошится, а ноги осыпают в изобилии обитающие в трухлявой древесине личинки жуков и колкое опилочное крошево, прилипая к рыжей грязи на ботинках. Буквы, написанные низкосортными чернилами на водной основе, расплывчаты и корявы, как будто перо держал эпилептик. Отросший ноготь с бахромой грязи скользит по строчкам, собирая чёрные катышки и смазывая нечитабельную клинопись, и останавливается напротив словосочетания, больше смахивающего на нецензурное граффити на стене общественного туалета. Официант реагирует на свист как выдрессированная палкой и калёным железом собака — молниеносно возникает рядом и, кивнув, ставит на дырявую салфетку, ещё вчера служившую платком для чахоточных больных, высокий гранёный бокал с несмываемыми разводами на стенках. Не замечая твоего почти сочувственного взгляда, это навечно застывшее на рубеже совершеннолетия существо (назвать живой(?) скелет, обтянутый светло-серой неэластичной оболочкой, человеком не поворачивается язык) закатывает порванный рукав и выплёвывает на ладонь тупую бритву. Блестящая от слюны и слизи язв на языке сталь быстро, профессионально распарывает пухлую вену на руке, и тёплое кровь-вино течёт по бледной коже, по опущенным в стеклянную ёмкость пальцам. Ни струйки не проливается мимо — сказываются годы работы и знание, насколько остры вгоняемые во впалые щёки иглы, стоит хоть одной драгоценной капле пропасть впустую. Десятки сквозных дыр на усталом лице безмолвно кричат о былой нерасторопности, сгинувшей вместе с тем, как внезапно пришло неудобство потребления воды — живительная влага вытекала, не достигая пересохшего горла, перемешанная с кровью, пачкала форменную рубашку и создавала ещё один повод безжалостно вгонять тонкие спицы, опущенные в соляной раствор. Ты подвигаешь наполненный жидкой, похожей на разведённый порошок, который продают в супермаркетах под видом настоящего сока, бокал и прикладываешься. На вкус — солоноватая шипучка, долго простоявшая открытой на солнце, нагревшаяся и растерявшая волшебство газовых пузырьков. Жмурясь от наслаждения и смаргивая выступившие на глазах от такого некомфортного освещения слёзы, ты несколько раз с трудом сгибаешь пронизанный артритными болями палец, приглашая официанта наклониться ближе, и шепчешь несколько заветных слов в искусанное такими же изголодавшимися работниками заведения, сейчас мирно отлёживающимися в своих каморках, покрасневшее и распухшее ухо, хоть и понимаешь, что глухота не позволит просьбе просочиться дальше порванной барабанной перепонки. Однако опыт наложил свой неизгладимый отпечаток и на способность угадывать желания клиентов, которые, на самом деле, не отличались разнообразием, как не отличались и сами посетители бара в центре выпавшего из пространства-времени города на самом краю этого проклятого мира, безнадёжно больного и умирающего медленно, каждую секунду. Проломленная в нескольких местах настолько глубоко, что виден трепещущий, изглоданный червями и личинками мух мозг, голова кивает, и тощая фигура, прихрамывая, уплывает в глубину зала, в сторону барной стойки, за которой стоит её ещё более помятый двойник, развлекающий смесями коктейлей из ядов и кислот сидящую на высокой табуретке девушку. Гостья бара сидит спиной, но ты никогда не отличался разборчивостью, и потому для благоприятного продолжения ночи сошла бы и дряхлая, насквозь разложившаяся старуха, представляющая собой труху из паразитов и инфекций в чёрно-коричневом, как тухлое печёное яблоко, морщинистом мешке кожи. Единственное, что имеет значение — вылинявшее от времени «ж е н.» в графе «п о л» в многотомной истории болезни. Официант возвращается, кажется, вечность спустя, неся на выплавленном из снарядов — долгого эха былой войны — подносе гладкий бело-жёлтый череп с забитыми ватой ноздрями и глазницами и кусок стекла, разбитого головой находящегося под кайфом подростка ниже по улице, почти в самом благополучном квартале. Уже знакомое лезвие скоблит по округлой кости, как будто чешет, и тонкий палец методично сметает мелкую стружку на плоский, искусственный лёд, созданный когда-то руками тогда ещё человека из песка. Длинная, изжёванная по краям трубка из-под газировки у тебя всегда с собой. Она — туз, который ты вытаскиваешь из распускающегося на схожие с вялыми кишечными червями нити рукава жестом фокусника из цирка уродов и которую приставляешь к ради удобства собранной в длинную «дорожку» пыльце и вдыхаешь. Воздух заполняет отвыкшие от такого, как теперь кажется, извращения, насквозь прокуренные лёгкие, и наружу вырывается влажный, булькающий кашель, завершающийся сухим плевком на пол и кислой улыбкой в сторону работника бара, смиренно ожидающего платы. Достаёшь мятую банкноту и, размазав по собственным губам горьковатую на вкус массу, в которой она перепачкана, протягиваешь брезгливо и с сожалением. Ловкое, жадное движение, сопровождаемый хрустом суставов кивок, и официант вновь отходит, стирая тебя из памяти. Даже в понимании нищего дистрофика с дырявыми щеками, ты — всего лишь сгнивший мусор, опустившийся на дно болота и продолжающий неуклонно стремиться вниз, зарываясь в кишащий пиявками ил и удушливую твёрдую глину. Выхлоп, отброс, ошибка… Дерьмо среди дерьма. Всего лишь капля в склизкой гуще нечистот, одним свои видом вызывающая тошноту даже у собственной тени. Костный порошок уже хрустит на покрытых плесенью зубах, едва держащихся в распухших дёснах, когда ты заканчиваешь и удовлетворённо откидываешься на жалобно скрипнувшую спинку стула, поворачивая затуманенную, перманентно гудящую болью голову в сторону стойки, но не обнаруживая там приглянувшуюся даму. Она уже сидит рядом, источая навевающее дурноту амбре и ковыряя длинным крючковатым когтем пулевое ранение у себя между грудей, гладкими кусками мяса вываливающимися из глубокого декольте. Да и сама она похожа на обглоданную по бокам колбасу — бледно-розовая в красноватом свечении, утянутая в сотканную из выкрашенных в чёрный жил сетку и возбуждающая смехотворную пародию на аппетит, вспыхивающую мгновенно и заставляющую перехватить поднятую в кокетливом жесте ладонь и резко дёрнуть, срывая с места и таща к лестнице на второй этаж. Ступеньки стонут под подошвами ботинок и хрипят под уколами каблуков — мазохизм вещей в действии. Готовая отвалиться ручка крепится к рассохшейся, покрытой узором глубоких трещин двери многократно использованной жвачкой, когда-то имевшей будоражащий рецепторы мятный вкус, а теперь являющую собой засохшую полужидкую кашицу. Одно прикосновение к ней — и раздаётся истошный скрип, знакомый, как каждый рубец на теле, как давно вычеркнутый, смятый и отброшенный на край света голос матери, журчанием молитв когда-то поддерживавший твою жизнь и не дававший ей рыхлым осадком лечь на уровне ниже плинтуса, где ты сейчас благополучно пребываешь. Эта комната знает тебя лучше, чем ты сам. Очередная уродливая, столь же отвратительная, сколь прекрасны её собратья, бабочка, попав в плен, вовсе не пугается и не давит на тормоза, лишь гадко хихикает в кулак и окидывает взглядом расстеленную на полу плёнку и висящие на стенах канделябры в виде оленьих рогов. Собственная одежда, повидавшая не одну свалку, распадается под скрюченными пальцами практически на волокна, если не на мельчайшие атомы пыли. Новые и новые изъяны обнажаются один за другим: искривления, экземы, отсутствие ампутированных фаланг на ступнях, шрамы, рубцы, струпья, слезающая клочьями обожжённая кожа, копошащиеся в ранах паразиты, похожая на грязный полиэтилен тонкая плёнка на нарывах, тёмные пятна обморожений, рваные, перехлёстнутые другими дефектами татуировки. Рисунки на коже — все до единого — изображают обнажённых женщин в самых отвратительных проявлениях. Более отталкивающим и одновременно притягательным может быть только сладковатый запах тлена, струйками поднимающийся над холодными синевато-зелёными трупами младенцев, особенно остро ощущающийся в здании, когда-то давно (век? эру? вечность?) бывшую детской больницей, теперь же представляющую собой круглосуточный пункт питания для любителей полакомиться нежной мертвечиной. Жалкие, истекающие горькой слюной и жёлтой вонючей пеной существа, чьи желудки всё равно не примут ни куска пищи, сцепляются меж собой до сквозных ран в тощих телах друг друга, борясь за каждый отход женского организма. Сумасшедшие. Но ты-то знаешь, что куда приятнее наблюдать за тем, как, вертя крутыми изрубцованными кнутом бёдрами, раздевается с неуместной пародией на грацию рыхлая, дряблая жрица не любви, но блядства, и самому при этом ожесточённо терзать пальцами собственную мягкую, почти утратившую чувствительность плоть, добиваясь притока крови. С каждым разом это даётся всё труднее, организм исчерпывает лимит сил, недвусмысленно намекая на скорый обрыв перетёртого троса, на котором ты висел над пропастью, во стократ превосходящей по глубине ту, в которую уже свалился. Поторопленная нетерпеливым присвистом — условной командой дрессированной собаке — девушка прекращает свой тошнотворный танец-ломку и качающей походкой подплывает ближе, словно ладья с мусором, и зарывает длинные, дополненные одной лишней фалангой пальцы в парик, скидывая сначала его, а затем, как будто шляпу, снимая аккуратно спиленную верхнюю часть черепа. И на колени. Окровавленные и осквернённые подобным образом извилины трепещут. Необычайно чистый и хорошо сохранившийся мозг, каких раньше тебе не встречалось. И это кошмарно до желания ударить по нему грязной ладонью, ввинтить её глубже и превратить рудиментарный орган в сплошное хлюпающее пюре, такое восхитительно густое, что хочется черпать ложкой или, разбавив сточными водами канализации, пить через трубочку. Мысли сегодня невероятно ясны и чётко оформлены, разваренными тухлыми рыбами они плавают в голове, сплёвывая в сознание несвязные картинки, всё же оказывающие нужный эффект и вызывающие изломанное эхо возбуждения, нервного и напряжённого, но от этого не менее желанного. Острые крючковатые когти царапают твердеющий ствол, пользуясь теперь уже полным отсутствием ощущений, прежде чем изуродованная голова склоняется, снисходительно позволяя скользить по извилинам. Второй раз приглашать не требуется, ты двигаешься сам, превозмогая тянущий дискомфорт в практически атрофированных мышцах, глядя сверху вниз, наслаждаясь добровольным унижением. Кровь и слизь служат отличной смазкой, так легко представить пульсацию: твою собственную и другую, непохожую и вызывающую сладостное отторжение. Это продолжается долго, кажется, длинный отрезок распадающегося на йоты «всегда», повторяется многократно, раз за разом, становясь лишь приятнее, заставляя истерзанный разум с каждым новым подходом впрыскивать всё больше иллюзорных эмоций, когда-то — живых и настоящих, расстрелянных потом у бетонной стены, забрызганной ошмётками внутренностей предыдущих жертв. Это может продолжаться сколько угодно, потому как кто бы ни сидел в болезненной синеве за грудами свалявшихся облаков, он отнял у тебя способность к разрядке. Просто потому, что вся эта полужизнь и есть долгий, вывернутый наизнанку оргазм. Через несколько часов девушка выветривается из помещения, просачивается сквозь щели в стенах и дыры в потолке, оставляя тебя, растерзанного и в очередной раз опущенного, лежать на плёнке, закрыв глаза и облизывая кисловатые губы, толчками извергающими вверх выпитое, растекающееся затем по подбородку и шее, образуя на полу мерзкую зловонную лужу — пожалуй, наиболее безобидное из того, что было здесь раньше и в чём ты сам когда-то принимал участие. Давно. Память пьяна до обморока и лишь вяло отбрыкивается от попыток извлечь из недр её свалки хоть что-нибудь, шипит и отступает всё дальше. Бар закрывается в тот час, в какой раньше был рассвет. Обнажённый и почти живой, ты выходишь на улицу, обращая обезображенное болезнями лицо к небу, куда из последних сил взбирается, харкая протуберанцами, безнадёжно заражённый раковыми опухолями пятен, необъятно-огромный огненный шар, повисший столь близко, что лижет обжигающими языками прямо в губы. Невозможно и радостно, приятно до дрожи солнце целует тебя, забившегося в конвульсиях счастья, обречённо всхлипывающего от такого тесного контакта и чувствующего, как обращается сухое тело в пепел. Делаешь шаг навстречу, в жар, в горячий свет, в новую смерть, и сгораешь быстрее, чем распространяется чума. И живёшь, пока умираешь. успел