Все закончится в полночь

– Ты же не Томми? Они сидели на парапете высотки и всматривались вдаль, туда, где солнце уходило за горизонт. Под свесившимися над пропастью ногами пролегли до земли сотни метров, взгляд то и дело цеплялся за крыши многоэтажных домов, таких пустынных и одиноких. Казалось, что они в Нью-Йорке, но Адам никак не мог сопоставить оглушающую тишину шумному, никогда не спящему городу. Парень, что сидел рядом в легкой курточке, продуваемой на ветру, лишь пожал плечами, не прекращая смотреть вниз. – Я тот, кем ты хочешь, чтобы я был. – Почему он? – Адам даже не имел в виду образ, внешность или повадки, а лишь определенные фрагменты связанного с Томми прошлого. На этой холодной крыше Адам не чувствовал себя на свой возраст, улетая на годы назад в странные и полузабытые ощущения. – Тебе не нравится? – наваждение как-то странно блеснуло глазами, лишь на секунду задержав взгляд на Адаме, а после подалось всем телом вперед, намереваясь спрыгнуть вниз. – Нет! – Адам ухватил его за руку и что есть силы притянул к себе, – Не смей! Останься здесь, со мной. Наваждение лишь что-то хмыкнуло себе под нос, потянулось к Адаму и, обняв его за талию, устроило голову на плече. – Боишься потерять? – в голосе зазвучали заискивающие нотки. – Боюсь остаться один. –Милый, поражение не означает одиночество, – парень, не без помощи Адама, поднялся на ноги и отступил от парапета на безопасное расстояние, – Пойдем, мне не нравится высота. В следующую секунду свет погас, будто по щелчку пальцев кто-то погрузил сознание Адама в полную темноту. Стало беспокойно и неуютно. Безуспешные попытки открыть глаза и увидеть хотя бы что-то повергли Адама в отчаяние такой степени, что он тихонько произнес: – Томми… Он ведь не оставит его одного? Только не сейчас, когда появилась возможность разобраться в своих ночных «кошмарах», когда наваждение начало не только преследовать, но и отвечать на вопросы, когда настоящий Томми не пренебрег перспективой встречи… Сначала донесся звук. Приглушенный рев мотоцикла, пронесшегося где-то в стороне. Следом послышалось, как со скрипом закрывается массивная дверь, как тяжелые ботинки чеканят шаг по паркету, как что-то тяжелое с грохотом падает на пол. Адаму все-таки удалось открыть глаза. Перед ним простиралась огромная гостиная лесной хижины, полностью выструганная из деревянных брусьев, наскоро покрытых лаком для предотвращения гниения. Сам он сидел на мягком ковре, опершись спиной о старенький полуразвалившийся диван, и пытался сфокусировать взор на Томми, который тем временем закладывал в камин принесенные с улицы дрова. – Где мы? – в горле предательски пересохло, и Адам откашлялся. – Я замерз на крыше. Решил согреться, – ответил парень, не отрываясь от своего занятия. Адам не помнил этого места. Честно старался воспроизвести в памяти, и темные запыленные занавески, и дешевые картины природы, и едва пробивающийся в комнату свет от двух скудных светильников в дальних углах. Разожженный огонь добавил освещения, и Адам смог разглядеть Томми, все в той же легкой куртке, с растрепанной челкой и лукавым блеском в глазах. – Что это за место? – перефразировал свой вопрос Адам, не теряя наваждения из виду. – Это ты мне скажи, – усмехнулся Томми и уселся рядом с Адамом, не сводя глаз с огня, – Не я выбираю место. – А что тогда ты? Вопреки опасениям на душе было спокойно. Адам не боялся, что случится что-то плохое или же… непредвиденное. Может, в словах этого странного наваждения, что решило выбрать для себя облик Томми, есть доля правды. А это значит – Адам может сам выбрать исход. Ответа не последовало. Парень продолжал смотреть на огонь, Ламберт же, в свою очередь, пытался сконцентрироваться на своем сне. Пусть это будет не хижина в богом забытом лесу, а, например, устье горной реки, которое в детстве так сильно отпечаталось в памяти. Один из лучших дней, которые Адам мог позволить себе вспомнить. – Эй, я же сказал, что замерз! А у воды холодно, – Томми ткнул Адама в бок, от чего тот вздрогнул. – Я могу управлять своими снами? В такое поверить было невозможно. Ведь, если это действительно так, то Адам сам… – Размечтался, – улыбнулся Томми, прерывая его размышления, – Тебе сегодня просто везет. Везением странное развитие его сновидений назвать было сложно. Еще совсем недавно наваждение и слово лишнего не могло вымолвить, а сейчас, осмелев, ведет с ним не только диалоги, но подталкивает к ответу о природе всех вещей. – Я схожу с ума? – вопрос дался Адаму легко, несмотря на то, что от ответа на него буквально зависела последующая жизнь. – Не более чем ты сам позволяешь себе. «Сойти с ума» можно ведь по ряду причин. Тебе ли не знать… Адам напрягся, когда ладонь Томми легла на его колено. Оказалось, что он давно уже смотрит на Адама, потеряв всякий интерес к пламени, и с большим удовольствием разглядывает его искаженное недоумением лицо. В этих глазах, можно было поклясться, плясали черти: то ли огонь так влиял на восприятие, то ли наваждение действительно решило показать свою темную сторону. – Страшно? – такой знакомый голос, с той самой слегка насмешливой интонацией, кружил голову. Мысли мешались, перескакивали с одного круга ада на другой, вихрем втягивая грешника Адама в огромный торнадо, готовый в любой момент разлететься на куски в воспаленном мозгу. Катарсис станет катализатором неизбежного падения. И если Адам сдастся, то падет перед этой властью на колени, прося лишь об одном… Ладонь Томми тем временем двинулась выше, неспешно очерчивая пальцами странные узоры на бедре. Если это какой-то магический ритуал, то Адам целиком и полностью попал впросак: скрыться и сбежать было невозможно, ведь наваждение укоренилось на подкорке сознания. Томми был везде и всюду, и, когда ладонь настойчиво сжала пах, даже через слой одежды Адам почувствовал сильный жар, появившийся только лишь от одного прикосновения. Губы Томми придвинулись к шее, ища незащищенные рубашкой участки и зацеловывая тонкую кожу. Адам горел не хуже дров в камине, стонал в такт сухому треску объемных поленьев и плавился под каждым удачным поцелуем. Наваждение знало, что нужно делать: где стоит помедлить, когда и вовсе остановиться, в каком месте сильнее надавить. Так бесстыдно Адам голову давно не терял. Казалось, что стоит напрячься – и можно предугадать следующий шаг Томми, но парень изворачивался, терся, ускользал из рук Адама, который, наплевав на остатки здравого смысла, хотел как можно скорее присвоить наваждение себе. Он взорвался. Не выдержал, когда горячие ладони прошлись по животу, и, наплевав на одежду, забрались под пояс штанов. Это было выше его сил. Выше любого аргумента трепыхающегося в испуге сознания, криков «нет, остановись» и прочей теперь уже ерунды. Они здесь. В этом практически обделенным благами цивилизации домике, лежат на изношенном и истоптанном когда-то белом ковре и предаются далеко не праведным делам. На условности было плевать. Адам лишь хотел, чтобы наваждение как можно теснее прижималось к его телу, склоняло к большему, чем просто ласки, просило не останавливаться и довести начатое до конца. Светлые волосы Томми разметались по ковру, его тонкие пальцы до онемения впивались в плечи Адама, ногти царапали кожу – такие моменты хотелось бы охватить целиком и запечатлеть в памяти на долгие годы, но Адам не мог оторвать взгляд от лица Томми, такого притягательного и в тоже время дикого. Такого, как он, невозможно укротить. Он не покорится. И пусть его стоны говорили об обратном: Адам знал, что в самом сердце наваждения таится шторм. В любой момент, в любую секунду… –Черт, еще… Давай же… Голова начала кружиться, ноги предательски задрожали. Пульс лихорадочно стучал в висках. Мысли путались, образ Томми начал расплываться, а его голос, все еще просящий брать его жестче, уплывал вместе с сознанием. Адам цеплялся за сон до последнего момента пробуждения. Ему ведь было хорошо: рядом с ним, внутри него. Он не мог допустить, чтобы все оборвалось, только не на этом моменте… Ведь еще совсем немного и… Реальность часто оказывается жестокой. Настолько, что при пробуждении щиплет сухие глаза и напрочь пропадает голос. Еще пара мгновений – и тело начнет привычно реагировать на внешние раздражители. Эти секунды – самые лучшие и одновременно худшие моменты любого утра. Адам пошевелился, ощущая, как легкость пропадает, и мышцы снова обретают должную силу. Голова загудела от обилия мыслей и воспоминаний о том, что он только что делал с Томми во сне, низ живота предательски горел – Адам не без труда перевернулся на спину, уставившись невидимым взглядом в знакомый потолок. Спавший рядом Оливер зашевелился, натягивая край одеяла до подбородка и забирая себе последние остатки сна. Адам испугался: и себя, и своей реакции. Он накинулся на мирно лежащего Оливера, как голодный зверь, выпущенный из долгого заточения в клетке. Только желание разодрать на мелкие кусочки уступало место собственническому обладанию, свойственное Адаму во многих проявлениях. – Милый? – спросонья Оливер едва мог уловить суть происходящего, но Адам не позволил ему сказать больше ни слова, затыкая рот требовательным и вполне недвусмысленным поцелуем.

***

До концертов в Вегасе оставалось еще несколько дней, которые показались Адаму чередой непонятных промахов и ошибок. Он корил себя за невнимательность на дороге, за промашки на репетициях, за пролитый на брюки кофе, отвлекался на прокручиваемые в голове фрагменты сна, где Томми то сидел у него на коленях, то ел с рук кусочки фруктов, то заваливал на себя, прихотливо обхватывая ногами поясницу. Это казалось шуткой судьбы, злым роком и предвестником неминуемого фиаско. Адам переживал по поводу и без, часто не мог удержать суть разговора и терялся в догадках, увидел ли кто-то его пылающее лицо, когда в памяти мелькали жаркие события сновидений. Он никак не мог сосредоточиться на очередном фотосете, приуроченном черт знает к чему – этого Адам даже не старался запомнить, лишь машинально выполнял команды фотографа, которого видел первый и последний раз в жизни. Фотографии выходили неказистыми, взгляд – далеким и отчужденным, от чего Адам бесился и просил не снимать его крупным планом. Следовало бы думать о концепции – и он еще раз позавидовал Оливеру, который без труда мог творить на камеру то, что от него требуют в определенный момент. Адам же привык жить на своей волне – и когда эмоции захлестывали, никакие доводы рассудка не могли переубедить его поступать как по заказу. Съемки оказались не самым худшим событием этих дней. Интервью на радио напрочь убило желание Адама еще когда-нибудь болтать лишнего. Хотя ничего лишнего он и не сказал, но пару раз сквозь землю провалиться было жизненно необходимым. В преддверие концертов, заведя разговор о тяжелых и изнурительных турах, Адам проговорился, что часто вспоминает один из своих прошлых и хотел бы повторить нечто подобное в будущем. – Знаете, все эти перелеты, автобусы, ночные рейсы и полная сплоченность команды составляют бешеный ритм и заставляют чувствовать себя живым. Я помню много разных историй и, уж поверьте, в моей голове компромата больше, чем у всех папарацци мира вместе взятых. Знали бы они, какой сейчас компромат таится в недрах его сознания! Если информация каким-то чудом всплывет наружу (определенно магическим), то Адам по гроб жизни не отмоется от всех сплетен и пересудов, а что уж говорить о реакции Томми! Жутко хотелось напиться, только обстоятельства, и жизненные, и медикаментозные, не позволяли этого сделать. Короткий телефонный сеанс с доктором Стивенсоном вывел лишь одно закономерное решение – дождаться встречи. И Адам сам признавался, что ждет этой встречи как никогда. Будто первого свидания, окончания школы или судьбоносного концерта. Он не находил себе места, чаще обычного лез в какие-то посторонние дела, лишь бы отвлечься и не думать, не думать, не думать. Тревожил факт, что их с Томми графики катастрофически не совпадали – Адам терял надежду и терпение, когда в очередной раз справлялся с календарем и вычеркивал еще один день из своей жизни. Во снах Томми был абсолютно свободен: он появлялся в нужный момент или же встречал «у порога», делал такие вещи, что по утру у Адама кружилась голова, говорил мало, но по делу, а главное – был рядом. В одном из таких снов Адам оказался на сцене перед толпой зрителей, совершенно забыв слова собственной песни. Он слышал первые аккорды, ловил внимательные взгляды зала, ожидающего, когда, наконец, продолжится шоу. Текст вылетел из головы, будто его и никогда не существовало вовсе. Дыхание сбилось, микрофон выскальзывал из рук – Адам был готов прервать выступление и извиниться, сыграть на оплошности пусть и беспечно, но вполне болезненно для своего врожденного перфекционизма. Паника накатила с неожиданной силой, пульс участился. Голос у самого уха прошептал первые строчки, опалил дыханием кожу – Адам не мог сопоставить тест и музыку, удивляясь, что это, возможно, совсем не его песня, но не довериться не мог: строчка слетела с губ, и пришедшие взорвались аплодисментами. – Ты спас меня, – уже неважно, говорил ли Адам в микрофон или же обращался напрямую к Томми, – Спасибо. Наваждение улыбнулось, протянуло руку, за которую Адам без раздумий ухватился, и потянуло за собой куда-то вглубь. Коридоры, темные углы, неяркий проблеск света – Адам слепо следовал за Томми, будто зверек на поводке и крутил головой в разные стороны, выхватывая взглядом все новые детали. Они шли долго, у Адама стала привычно кружиться голова, но он покорно не сбавлял шаг, боясь потеряться в этом бесконечном картонном лабиринте. – Я хочу тебя, – слова слетели с губ необдуманно, Адам осекся, в сотый раз проклиная себя за то, что поторопил события. Желание поцеловать Томми было непреодолимо, оно искушало не хуже любого грехопадения. Сон не вечный, Адам мог проснуться в любую минуту. Когда времени так мало, разве можно позволить себе потерять хотя бы секунду? Томми остановился, поправил непослушную челку, улыбнулся хитро и заговорщически. Он определенно знал больше, чем говорил. А делал меньше, чем мог себе позволить. Адама это пугало и восхищало одновременно. В какие-то моменты он никак не мог понять Томми, в другие – читал как чистый лист. Он был на ладони и ускользал из рук, горел в объятиях, оседал пеплом в легких, удушал. Адам тонул. Беспомощно тонул в его глазах, ждал реакции, ответа, хотя бы кивка – чего-то вполне конкретного, расценивающего как согласие или как отказ. Только наваждение, насколько Адам помнил, никогда не отказывало, а он никогда так отчетливо и не просил… – Прямо сейчас? – вопрос прошелся хлесткой пощечиной. Сейчас? Конечно же, сейчас, и ни секундой позже. Разве он не видит, не чувствует, что творится между ними? Ожидание угнетало, рвало на части, отодвигало на второй план все возможные принципы. – Сейчас, – Адама утвердительно кивнул, сглотнув ком в горле. – Я так не думаю… Гуманизм, так свойственный Адаму, по утру развеялся прахом. Он готов был рвать и метать, забыв про священный долг помощи человечеству и о безграничной любви к нему. Хотелось выбить всю засевшую в голове дурь, наконец избавиться от странной зависимости, готовой в любой момент перерасти в катастрофу вселенского масштаба. Адам был сам не свой из-за какого-то дурацкого сна, который, как назло, только сном и оказался.