Когда пойдёт снег

Мои глаза немного приоткрылись из-за солнечного света, бьющего прямо в лицо из окна, который покрылся слабеньким инеем. Всё было каким-то расплывчатым, а взгляд никак не мог сфокусироваться, пока я не увидел перед собой сидящего на кровати Виктора. Он что-то произносил, но к моим ушам будто привязаны подушки, поэтому я никак не могла понять, о чём он говорит. Виньетка так и не хотела покидать поле моего зрения, а руки были будто прикованы и не хотели подниматься. Ленский потянулся за фонариком и посветил мне в глаза, из-за чего я сильно заморгал, затем он наклонился совсем близко ко мне и чуть ли не криком спросил: «Ты меня слышишь?!». Да, я Вас слышу, Виктор. Стоп, а почему я не могу сказать об этом вслух? Очень странно. Светловолосый мужчина добавил ещё одну громкую фразу: «Если ты меня слышишь, то моргни два раза». Так я и поступил. Виктор с облегчением выдохнул, а следом же позвал Антона Евгеньевича, который тут же прибежал из соседней комнаты. Создатель наклонился надо мной и просил поднять руку, но даже такую команду я не в силах был выполнить. Постепенно изнутри меня начинает окутывать паника своей холодной рукой. Почему-то стало как-то тесно, неуютно, словно связали и перекрыли доступ к кислороду. В голове что-то потрескивало, а в руках что-то заклинило, вследствие чего конечности немного дёргались. Ужас начинал мною овладевать всё больше и больше, но я так и не мог понять, что мне делать, да и не мог ничего предпринять. Антон начал копаться в моих ушах, благодаря чему слух стал приходить в норму, но ощущение ваты в них не покидало меня. После данного ритуала он ещё раз попросил меня поднять руку, но проблема была не в моей глухоте, а в беспомощности: я просто не мог это сделать, сколько бы меня не просили. В один момент до меня дошло, что и голову повернуть мне не удаётся, в моей власти были только глаза. Создатель ударил себя рукой по лбу и покинул комнату, оставив меня вновь с хозяином наедине. — Уже четвёртое декабря, Чарли, — его голос был грустный, — Ты неделю целую пролежал. Я рад, что ты хотя бы открыл глаза. Антон предполагает, что тебе занесли вредоносную программу, но уверенности в этом стопроцентной нет, сам понимаешь, — он подсел ко мне ещё ближе и с жалостью спросил, — Тебе, наверное, неудобно так смотреть? — я два раза моргнул, — Мне тебя поставить? — повторил то же самое. Виктор запустил свои руки ко мне в подмышки, чтобы приподнять. Сделал он это с такой лёгкостью, будто я пластмассовый, а потом я вспомнил про его руку. Затем Ленский с трепетом поправил мои волосы, убрав чёлку с глаз. В комнату зашла обеспокоенная Идалия, которая буквально в сию же минуту оказалась перед моим лицом. — Вить, он? — Он нас слышит и понимает, всё в порядке, — сухо добавил светловолосый мужчина, не дав ей договорить. — В порядке? — она повернула голову на него, — Это называется в порядке? — А что я сделаю, Идалия? Он всю неделю лежал без какого-либо признака жизни, так что возвращение сознания — победа. Тем более мы уже наладили связи, да, Чарли? — я два раза моргнул, — Видишь? — он показал на меня открытой ладонью, — Могло быть и хуже. — Кстати, о плохом. Вить, — женщина тяжело вздохнула, — Я утром заглянула в комнату, а Эвелины там опять нет. Она сбежала, понимаешь? С ней надо что-то уже делать. — Что? Запереть на ключ дверь? Тогда она станет выпрыгивать из окон. Запереть окна? Она начнёт шантажировать причинением себе вреда, а то ты её не знаешь. — Ты, — она села рядом, но по другую сторону от Виктора, — Так холоден к ней. — Я? Вы обе с ума сошли? — Ленский выделил слово «обе», — Слушай, я люблю в тебе мягкость, но из-за этого она себя так ведёт. Я не хочу тебя обвинять, просто надо быть чуточку жёстче. — А что делать ты предложишь? — Поговорить с ней, когда она остынет. Сейчас это будет бесполезно, особенно после очередной вчерашней ссоры, когда я по твоему совету пытался пойти на диалог. — Но, — Идалия прикрыла рот рукой, — Я рада, что ты хотя бы Марселю разрешил сюда заходить. — Конечно, он поклялся, что это будет в тайне от отца, но всё равно проблема не в нём, — Виктор закатил глаза, — Далеко не в нём. Парня хотя б тут не бьют. Не знаю, что делать с Шарлем, так таковых доказательств, чтоб наведаться в полицию у меня нет. «Нет тела — нет дела», как говорится, — он повернул голову к своей невестке и мягко продолжил, — Слушай, Идаль, дозвонись до Лины, она возьмёт от тебя трубку. Скажи, что Чарли очнулся, чтоб она пришла, — Ленский посмотрел на меня и погладил по щеке, — Прости, приятель, что используем тебя в качестве предлога, — я два раза моргнул, показывая одобрительный ответ. — Грустно на него так смотреть, — Идалия прошептала, — Он так похож на куклу. — Куклы у тебя были в детском саду в эпоху динозавров, — старые добрые шутки про возраст, — А он просто стал заложником своего тела, — сделал паузу, — Как птичка в клетке. — Ох, Вить, — темноволосая женщина взялась за голову, — Любишь ты метафоры свои литературные вставлять. Только не начинай зачитывать монолог Катерины про этих птиц свободных, пожалуйста, — на этих словах Виктор усмехнулся и пожал плечами. — Ничего обещать не могу. Если не хочешь это слушать, то будь умницей и позвони своей дочери, чтоб она пришла. Идалия встала, поправила свою сорочку тёмно-фиолетового цвета и направилась к выходу, воскликнув: «Она и твоя дочь тоже, так что наша!». Виктор же просто помахал ей ручкой, чтоб она спешила притворять план в жизнь. На самом деле мне даже стало как-то спокойно после этого разговора, будто их оптимизм просочился и в мои шестерёнки. В комнате показался Антон, который быстрым шагом и с серьёзным лицом направился ко мне. Своей тёплой рукой он начал вертеть мою голову в разные стороны, опускать и поднимать руки, наклонять и выпрямлять моё тело. Он тихо и будто бы сам себе сказал: «Не хочу прерывать эксперимент на этом». Следом его руки стали проверять гибкость моей кисти и пальцев, но снова всё оказалось впорядке: я прекрасно гнулся, что убеждало в нарушении именно командной функции от «моей головы» к «телу». Антон кулаком постучал по голове в надежде, что я от этого заработаю, как старый телевизор, но опять провал. Затем встал с кровати Виктор по просьбе моего создателя. Руки Ленского следом же уложили меня снова в горизонтальное положение, а дальнейшие действия уже Новожилова открыли прочную крышку моего туловища. Страх, что меня разберут на болтики, усиливался, но я понимал, что он просто ищет причину проблемы. — А почему ты до этого его не рассматривал настолько глубоко? — Виктор покосился на Антона. — Потому что это тестовая модель, у него могли все сохранения полететь к чёрту, поэтому я ждал, пока он очнётся, — заулыбался, — Я, конечно, буду рад, если его так сломало от эмоционального стресса, потому что это будет удивительно, но… — Я же его не выкуплю у тебя, да? — Виктор, не сейчас. — Я хочу сейчас, — мой хозяин подошёл ближе и схватил своей искусственной рукой Антона, — Отвечай на мой вопрос, если слышал его, — голос при этом до жути спокойный и ровный, — А может мне повторить специально для тебя? — Виктор Сергеевич, — в обращении услышалась дрожь, которая заменилась следом на уверенность, — Если Вы будете мне мешать, то и выкупать будет нечего. Мой хозяин разжал руку, а создатель продолжил осмотр. Чем дольше он капался, тем сильнее злился и недоумевал. В какой-то момент его рука со всей силой хлопнула крышку, а голова поникла над моим туловищем. — Я не понимаю. С ним всё в порядке, ничего не сломано. — Может это эмоциональный отклик, который ты всё ждёшь от него? — Нет, — Антон засмеялся, — Я, конечно, не представляю, как это должно выглядеть, но это не то. Виктор Сергеевич, я понятия не имею, что случилось с Чарли, всё работает исправно. Это безумие какое-то. Такими темпами его придётся просто разобрать на части, но данные могут повредиться. Антон убрал руки в карманы и двинулся на выход из комнаты, а Виктор же занял своё прежнее место и посадил меня снова под прямым углом, смотря пристально в окно, поджимая губы. Почему-то внутри меня будто бы разгорался пожар, которому никому не было под силу потушить. Волосы хозяина переливались очень ярко при освещении, виднелась его неопрятная щетина, а синяки под глазами ещё сильнее выделялись на бледной коже, усыпанной веснушками. Виктор всегда рассказывал мне, что с самого детства не обладал крепким здоровьем, которое унаследовала от него Эвелина. Отец и дочь, которые были абсолютно разными. Иногда я задавался вопросом: «Почему все, включая меня, называет Эвелину эгоисткой?». Ладно, даже дело не в обзывании этом, а в постановке факта, что она плохая эгоистка. А бывает ли хороший эгоизм? Пока что это слишком сложные для меня вопросы. Единственное, что я с уверенностью могу сказать, что все жильцы дома и их окружение — эгоисты. Но почему ругают только Лину? Виктор из-за собственной жалости к себе и эгоизму однажды пустил на самотёк свою жизнь; Варфоломей убил свою любовь из-за собственной злости; Аркадий никогда не станет рисковать своей жизнью; Савелий не станет ничего делать без участия друга, потому что его не интересует происходящее вне коллектива близких; Виталина готова промыть кости любому, чтоб смотреться на их фоне выигрышно; Идалия из-за своего эгоизма изменяет мужу, чтобы поднять самооценку; Марсель просто играет сам за себя; Антон преследует тут свои цели; а про Шарля мне стоит вообще что-то говорить? Но при всём этом, каждый считает обязательным долго тыкнуть в Эвелину пальцем, а она и не лукавит, и не скрывает это. Почему все так боятся признать эгоизм нормальным явлением? Иногда я задумывался, глядя в окно, а какая судьба ждёт будущего младшего Ленского? У этого человечка будет сестра, которая станет его обвинять во всех прегрешениях. А мама? Боже мой, если б меня спросили: «Чарли, а Идалия является хорошим человеком?». Я бы ответил, что да! Но большее — маловероятно. Удивительно, как личность может быть хорошим человеком, но плохим родителем, например. А является ли её поведение плохое? Она любит свою дочь, многое ей позволяет. Виктор считает такую позицию неправильно, но почему? Что плохого в набалованном человеке? «Он эгоист», — ответил бы кто угодно. Но я опять встаю в этот парадокс: почему любить себя, свою жизнь — это плохо? — Когда-то давно, — начал Виктор, прерывая мои рассуждения в голове, — Я до гроба любил Идалию, — почему он говорит в прошедшем времени? — Она казалась мне таким светлым ангелом. Молодая девушка, постарше меня, с чарующем голосом и очень специфичной внешностью. Я не считал её при первой встречи красавицей. Скажу больше, что она мне даже не понравилась. Довольно густые брови, выразительная челюсть, скулы, довольно крупноватый нос. Её пальцы были средней длины и исколоты из-за шипов растений, которыми она торговала. Высокая и очень сутулая в первый день нашей встречи. Но её глаза такие яркие и полные жизни с огромными ресницами. Но я даже не в них влюбился. Нет, — он отрицательно покачал головой сам себе, — Она вообще мне не понравилась, пока не открыла свой рот. Такая хрупкая, зажатая и сломанная. Может, из моей головы тогда не вылетел весь юношеский максимализм, но я захотел открыть ей глаза на мир, о чём пожалел потом, — Виктор улыбнулся и глянул на меня: — Поддержи мой монолог, Чарли, подмигни один раз. Я так и сделал, а он продолжил: — И вот я стал всё чаще и чаще приходить к ней в магазинчик, а потом и отдельные встречи просил. Пока я заставлял её полюбить себя, не заметил, как и сам влюбился, — Ленский пожал плечами, — А может привычка и привязанность к её голосу, внутреннему задору, понимаю. Я так боялся, что в погоне за поднятием её самооценки пропадёт это понимание. Почему-то именно под ночь мысли не давали спать, что как только она изменится, так я и потеряю того человека. Вздор, да? — он тяжело вздохнул, — Я думал, что эта слабость делает из неё такого ангелочка. Чарли, всё это секрет между нами, — Виктор Сергеевич усмехнулся, — И Антоном. Я никогда не мог ответить на вопрос, а люблю ли я её. Моё нутро просто чувствовало рядом с ней тепло, спокойствие, до ужаса сильный комфорт. Ты, наверное, не понимаешь даже, а к чему я всё это веду? — я моргнул глазами в подтверждение, — Я всё знаю про Идалию и Шарля. В комнате наступила тишина, а мои глаза раскрылись с невероятной силой, будто готовы покинуть череп. Ленский же поправил свои светлые волосы, улыбнулся с жалостливым взглядом, перебирая пальцами джинсы, он посмотрел наверх и выдохнул: — Как давно? — решил он уточнить у меня, чтобы продолжить, а я же моргнул, как только его глаза вцепились в меня — С самого начала, наверное. Ты не подумай, что я там извращенец какой-то. Чарли, — Виктор пододвинулся ко мне ближе и положил руку на мою грудь, — Ты же не строил в голове идеальный образ человека? Поверь мне, я, наверное, люблю её, но не той любовью из книг, которые читал. Она мне дорога, даже очень. Раньше я возмущался и уходил с головой в алкоголь от подобных новостей. Не думай, что мне сейчас безразлично происходящее. Это вовсе не так, — голос стал мягче, — Просто моя любовь к ней другая уже давно. Идалия никогда больше не станет моей музой, тем хрупким ангелом. Она просто стала пристанищем для моей души. Мы не можем жить друг без друга, но и показать крепкую любовь до гроба так же не в силах. Почему-то внутри меня что-то рухнуло. Хотя я даже знаю, что именно это было. Образ наивного мужчины с романтичной душой и самыми светлыми помыслами только что был разорван на мелкие кусочки, а я даже не понимал, как мне относится к такому? Выходит, что ему просто удобно с ней быть, поэтому он подыгрывает ей, иногда лишь не скрывая эмоции. Мне не понять этого, подобной модели поведения человека нет в моей программе. — Чарли, не грузи голову, а то окончательно вскипишь, — его рука погладила слегка мою голову, — Не накручивай ничего, ладно? Надеюсь, — Виктор улыбнулся, — Теперь у тебя появится стимул, чтоб поговорить со мной с возможностью позадавать вопросы. Мой хозяин встал и направился куда-то прочь из комнаты, потому что его подозвал к себе Антон Евгеньевич. Тишина повисла в комнате. Она была такая омерзительная, что уши хотели свернуться в трубочку. Никогда не слышал такой абсолютной тишины, можно назвать её раздражающей и растягивающей время. Тело не хотело меня слушаться, хоть я из раза в раз подавал команды. Через время мной была осознана одна интересная деталь: когда я хотел поднять, например, руку, то будто что-то тяжёлое мне не давало это сделать. Меня словно удерживала какая-то сила, но, рассматривая всё вокруг, я понимал, что единственная сила, которая мне не даёт шевельнуться — это моё сознание. Можно сделать вывод, что я сам же подаю команду себе «не двигаться». В глазах опять потемнело ещё сильнее этой виньеткой. Я закрыл глаза. Вокруг меня лишь огромное пространство зелёной травы, усыпанной полевыми цветами всех изученных мною ранее растений. Мои ноги сами встали, а глаза обратили внимание на чистое голубое небо и яркое солнце. Ветер дул мне в спину, из-за чего чёлка закрыла немного глаза. В страхе я побежал вперёд, оглянулся, но никого не было вокруг. Огромное дерево привлекло моё внимание к себе из-за привязанных на толстой ветви качелей. Они были старые и потрёпанные временем, не внушали какую-то надёжность, поэтому я не спешил садиться. Солнце начинало печь лицо, а прошлый поток воздуха будто бы прервался с такой резкостью, что заставил меня вдыхать с большой жадностью кислород. Я чувствовал, как становилось жарко и душно, вследствие этого возникла тяжесть в голове, в глазах темнело, что мне хотелось просто упасть на землю, чтобы остыть, поспать. Да, меня клонило в жуткий сон, что всё происходящее казалось выдумкой. Мне почему-то стали приходить в голову различные истории из жизни. Помню, как был рад весь день кататься на скейтборде со своим другом. Точно! Я ещё тогда удивился, что мне разрешили гулять до самого утра. А моё первое признание в любви? На меня смотрели с таким отвращением, отчего было очень грустно, стыдно. Я ещё потом боялся ходить в школу, и не зря! Мои уши услышали тогда столько насмешек, из-за чего внутри меня горел пожар. Вспомнился и строгий мужской голос, из-за которого мне хотелось снова спрятаться в шкафу, чтобы никто не нашёл, не заставлял меня что-то делать, выбирать, говорить и думать. Хотелось взять каждого придурка за волосы и об пол ударить. Но я так не сделаю, ведь проще быть бесполезным и удобным, чтобы меньше трогали. Почему в голове так резко одна история сменяется другой? Так одиноко внутри. Никому не нужен, никем не любим, да и сам теперь ни к кому это не испытываю. А зачем они мне? Опять в голове вспылили те строчки из тетради. И нет друзей, и нет врагов — Я сам себе поддержка всюду. Я не страдаю от оков, И никогда ничьим не буду. Меня пытались приручить, Но все попытки, увы, тщетны; Я не сумею полюбить, И это лишь едва заметно. Меня порвали, точно нить, Меня сломали, как иголку, Но я продолжил с этим жить И собираться по осколкам. Ноги сами привели меня к небольшому пруду, где я стал пялиться на своё отражение, протирая постоянно глаза. Руками хотелось выдернуть русые волосы на голове, наматывая их на палец, чтобы порвать. Жаль, что не позволяла длина. Какие неприятные у меня глаза, а зрачки всегда такие расширенные? Кто-то криво улыбался мне в отражении воды неровными зубами. «Бесишь меня, ничтожество». Почему я такой жалкий? Неудачник, которому ничего не светит. И зачем я ударил рукой воду? Ещё с таким замахом, будто отражение в ней мне ответит. А может я наоборот ударил, потому что мне не ответят? Тогда всё стало понятнее. Сверху и мне на руку упало что-то белое, сразу превратившись в каплю. Я поднял голову и понял, что пошёл снег. Да что здесь происходит? Внутри что-то кольнуло и следом стало бить ноющей болью в сердце. Мне почему-то так грустно и тоскливо, что ещё чуть-чуть и пошли бы слёзы. Но почему? — Эй, — послышался знакомый голос, который навеивал каким-то теплом. Я встал и обернулся, но никого не было. Дрожь внутри сковала меня и не давала сделать ни шагу, а в сердце такой стук, что я схватился за грудь. В горле был будто бы ком, из-за которого я начинал задыхаться, тогда этот голос добавил с каким-то беспокойством: — Чарли! Что? Я посмотрел на свои руки, который стали бледнеть на глазах, тогда-то ноги и смогли подорваться, чтобы я взглянул на себя в отражении воды. Волосы становились светлее, гуще и длиннее, а глаза — ярко-голубыми и без зрачков. Лицо и вовсе приобрело кукольное выражение. Рука резко скатилась вниз, и меня каким-то магическом образом погрузило в самую глубь, где я боялся открыть глаза, но как стоило это сделать, так моё погружение ускорилось. Потоки воды проходили чуть ли не сквозь меня, что я не мог противостоять даже. В какой-то миг я заметил, что почему-то на глубине становилось не темнее, а светлее, что было странно. И вот под моими ногами показывался пейзаж знакомого мне дома. «Чем глубже, тем светлее». Только эта мысль и крутилась в голове. Стоп! Я уже не погружаюсь в воду, а падаю с неба! Вода куда-то исчезла, и медленное погружение заменилось медленным падением, которое постепенно ускорялось. — Чарльз, ты меня слышишь?! — мужской крик. — Чарли, ты нам нужен! — высокий девчачий голосок, который срывался в повышении интонации. — Мне придётся отключить его, чтобы не потерять данные, — этот голос я услышал первым, как только появился на этом свете. — Я не дам этого сделать, — это голос Виктора? Прямо на метре от земли я прекратил падать и просто застыл в воздухе. Кажется, я начал понимать, чьи голоса это были. Всё происходит тут не взаправду? Мне это кажется? После этой мысли я упал лицом в асфальт, встал и оглянулся вокруг: стоял только дом Ленских передо мной. Когда моё направление определилось, то я обнаружил какой-то «невидимый барьер», который никак не удавалось мне пройти, какую бы силу не прилагал. Впереди была только дорога, где посреди неё лежал кукольный домик. Моё лицо скривилось в отвращении, и я снова замахнулся в невидимую стену и сделал удар. Запах резко-цветочный духов и косметики, заставляющий вспоминать о лилиях. После очередного удара моё туловище оттолкнуло на середину дороги. Я снова решил оглядеться вокруг и заметил нити, привязанные к кистям рук. На ум ничего не пришло, как бросить камешек в сторону невидимой стены, которой, как оказалось, и не было. Значит, что нет никакого барьера, а меня просто тянут назад. И что делать? Они такие крепкие, что даже порвать их не удастся, я уже попытался. Я останусь здесь? Почему? Я не хочу. Да! Я не хочу так! После этого меня резко начало тянуть в сторону кукольного домика, из-за чего я резко начал сопротивляться, кричать и бить ногами об асфальт, но ничего не происходило. Будь у меня связки, то они бы уже порвались. Оставалось всего лишь пара метров до этого домика, который не сулил мне ничего хорошего. Сквозь свой крик мне послышался заплаканный и грустный голос: — Чарли, открой глаза, ты нужен мне, всем. Если ты такой классный робот, то сделай, что я говорю! С неба падал снег, который уже не таял, а оставался на месте. Резко почувствовался невыносимый холод. Моя поездка к домику мечты остановилась, но и нити не спешили обрываться. Где-то через пару мгновений, в глазах стало мутнеть из-за мороза. Я посмотрел на нити и дёрнул рукой, что послышался хруст, и она порвалась, точнее откололась. Долго не раздумывая, мои ноги рванули к дому Ленских. Дверь с трудом, но открылась. Я лежал на кровати, а передо мной сидела Эвелина в слезах. Каким-то образом моя рука смогла потянуться к ней, из-за чего она повалила меня, заключая в свои мягкие и нежные объятия. — Он очнулся, — Виктор зашёл в комнату и сказал это с облегчением, повернув голову назад в сторону Антона, который шёл за ним. — Хорошо-хорошо, — проговаривал в ответ ехидный голосок, — Ваша взяла, Виктор Сергеевич. Антон Евгеньевич мигом оказался уже рядом, оттаскивая от меня Эвелину. Молодой человек попросил, чтобы я встал. Это далось мне легко, как и обычно это было до момента происшествия. Мой создатель удивлённо переглянулся с Виктором и потёр свой затылок, приговаривая: «Незадача». Он наклонил своё лицо до уровня моих глаз и начал диалог: — Что с тобой было, когда ты отключился? — Я отключался? — Угу, — подозрительно ответил Антон, — На пару часов, что мы хотели тебя отключать уже. — Ты хотел, — поправил его Виктор. — Ладно, я хотел, потому что боялся, что данные утеряются. Значит, что ничего не случилось во время твоей отключки? Я просто не могу подобрать слов, чтоб это описать, — он широко и лицемерно улыбнулся. — Выходит, что так, — пожалуй, унесу произошедшее в могилу, а то он с радостью начнёт меня разбирать на кусочки прямо сейчас. — Хорошо, — создатель похлопал меня по плечу, — Я рад, что ты снова с нами. Ленские собрались же следом возле меня, задавая вопросы и проявляя беспокойство, а вот Антон куда-то растворился после этого. Общее горе всех сплотило, а надолго ли? Виктор сидел рядом с Идалией, положив свою руку на её плечо. А Эвелина всячески вертела меня, проверяя всё ли нормально. Её веснушчатая моська так и мелькала перед моими глазами. Маленького роста тельце обняло меня крепко-крепко, насколько позволяли хрупкие ручки. Где-то через полчаса Лина убежала вниз, потому что ей кто-то позвонил на телефон. Виктор и Идалия переглядывались друг с другом, будто хотели что-то сказать, но не могли. Почему? Мой хозяин что-то шепнул на ухо своей невестке, и она покинула комнату, закрыв дверь. Виктор встал и подошёл к шкафчику, откуда достал старенький планшет и подсел рядом со мной. Он запустил видео, на котором было следующее: Повсюду море белого снега, куча резвящихся в парке детей. Маленькая девочка с коленку Идалии стоит в бледно-розовом меховом пальто, шапке-ушанке, намотанном на всё лицо красном шарфе. Малышка держала за руку свою маму, пока закадровый голос папы комментировал происходящее. — А почему снег белый? — спросила Эвелина, поднимаю голову в сторону лица Идалии. — А трава почему зелёная? — передразнила матушка. — О, — тихо посмеялся Виктор и шёпотом для записи сказал, — Идалия окончательно решила опозориться. — Ты чего там бубнишь? — женщина посмотрела в камеру с суровым и холодным взглядом. Пока двое взрослых пререкались, как дети малые — малышка Эвелина кинула в них снежком. Я, кстати, заметил, что запись сделана с дрожью. А ведь даже причина неизвестна: от пьянства или холода. А может от всего сразу? Неожиданно в ролике засветился мальчик лет двенадцати, который нёс прозрачный пакет, наполненный конфетами. Он подбежал к Эвелине и угостил её, потрепав рукой по голове. Тёмно-русые волосы и зелёные глаза — самое выразительное в его внешности. Это лицо чем-то напомнило Идалию, особенно нос. Виктор тут же выключил экран планшета и начал резко тему: — Раньше было проще с Эвелиной найти общий язык. — Кто был на видео? — спросил я. — Даже не знаю, что сейчас с ней, — он не обращал на меня внимание. — Что это был за мальчик? — И как найти прежний путь… — Виктор! — я перебил хозяина, — Хватит. Кто это был? — Эй, я показал видео и имею право договорить для чего. Можешь дослушать? — я кивнул, а он продолжил, — Я хотел тебе показать, что даже в разводе и после измен я продолжал нормально с ней общаться, да и на дочь я не забил абсолютно, будучи под градусом. — Я в курсе. Кто этот мальчик? — Ты издеваешься, да? — Виктор прищурил взгляд. — Вы просили дослушать, что я и сделал, а теперь ответьте, пожалуйста. — Это родственник Идалии, роли не играет. Не бойся, истории с внебрачным старшим сыном не намечается. — Только с младшим, — решил я подколоть. — Да, именно так. Запахло мятным кофе и овсяным печеньем, отчего хотелось завернуться снова в одеяло и смотреть дальше старые видеоролики, обсуждая до рассвета дела прошлого. Во время просмотра уже старых альбомов Виктор сказал мне, что надо меньше воспринимать слова настолько буквально. Я не понял, к чему это было сказано, но отчётливо осознавал, что вечер стал ещё более уютным, когда к нам присоединились Эвелина и Идалия. По-моему, на часах было четыре утра, когда все вырубились на этой большой кровати, кроме меня.