Лоснящиеся локоны волос.

      Платиновые пряди осыпаются между тонкими пальцами. Незамысловатый лаунж где-то отдалённо мерно течёт по нотам, складываясь в вечерние мелодии. За ней слышны торопливые шаги персонала, торопящихся миновать председательскую комнату.       Пока под тяжёлый вздох это мимолётное умиротворение не осыпается в смазный пепел.       – Эй-о, Сыр-кун, – чужая, к огромному разочарованию, легко узнаваемая голова вырисовывается первой. Один яркий, переливающийся золотом глаз, забавно щурится, пробегаясь по всему, закрытому от посетителей Казино, помещению. А затем следом из тканевого портала является мужская тушка целиком.       Пришедший словно бы отряхивает чёрно-белые одежды от несуществующей пыли, а потом снисходительно тянет улыбку, упираясь взором в коллегу, и так нагло расставляя руки по бокам.       Было потревожено единственное укрытие от людских душ...       – Не зови меня так, я тебя умоляю, – даже если он осознаёт, что никакие Николаи не будут к нему прислушиваться...       – Чем ты занимаешься? Небось совсем тут соскучился в своих копейках, да картёжках копаться, – русский язык привычно ложится на уста, непривычно замыкая тишину Японской предночи.       – Вовсе нет, мой досуг был куда краше ещё до твоего бестактного в него вмешательства, – Сигма так и не удосуживается одаривать незваного гостя вниманием своих бледных омутов, вместо этого он меж пальцев зажимает лиловую прядку, чтобы изящно закинуть её назад, за плечо.       – Это было грубо! – неспешно делает шаг в сторону собеседника, – Признай же, без моих благородных посещений, ты бы тут совсем от одиночества в скуке загнулся... – его обычно шустрая речь постепенно стихает по мере приближения к другому, когда в другой руке напротив сидящего он замечает совершенно простенький, но аккуратно, бережно сохранённый гребешок.       Наконец Сигма, не сумевший не заметить подкрадывающегося, приоткрывает веки, в ответ метает собственными лиловыми глазами и совершенно игнорирует сползшие обратно на плечо волосы.       – Хм. Понятненько, – вновь протянувшиеся вверх уголки губ незамеченными не остаются.       – Я надеюсь, ты убедился, что я вполне себе живой и до сих пор сотрудничающий с вами, а потому осилишься покинуть это место.       – Неужто и впрямь так не рад меня видеть, Сыр-кун? – издевательски тянет глупое прозвище с родного языка, совсем уже впритык пялится с высоты роста, сверкает ядовито-жёлтым глазом.       Второй же на это в очередной раз шумно выдыхает, укладывая небольшую расчёску на подручный столик. Стоит только вещице лечь на мебельную поверхность, как она тут же оказывается вынужденной попасть в плен шустрых пальцев Гоголя. Хозяин её лишь складывает руки в замок на закинутом поверх другого колене.       Чувствуя на себе прожигающий взгляд коллеги, Николай абсолютно беззаботно проводит кончиком фаланги, сокрытой в алых тканях перчаток, по ровному ряду зубчиков, а затем легко подщипывает застрявшую между ними ниточку светлого волоса, тут же не глядя скидывая её куда-то на пол.       Сигма не выглядит довольным от таких выходок.       Момент - и теперь он озадаченно отшатывается от спинки собственного кресла, – Что ты творишь?       Гоголь оценивающе окидывает взглядом двухцветные локоны, оказавшиеся в плену его загребущих рук. Они, словно песок медленно вытекают меж щелей ладони, опадая обратно вниз и укладываясь на спине и лопатках белоснежного костюма владельца Казино, пока их хозяин выжидающе замирает.       А затем прикладывает гребешок к макушке и совсем аккуратно ведёт вниз под возмущённый писк.       – Что ты творишь?! – он моментально хватается за голову и тянет свои волосы обратно к себе, – Столько лет прожил, а волосы расчёсывать вообще не научился? – парень злобно шипит, оборачиваясь к другому.       – Прости?       Дальше он тянется, спохватываясь поскорее отнять похищенную собственность.       Другой же, поняв это, откланяется назад, но реагирует поздно. Сидящему удаётся вырвать необходимое.       Довольный собой, Сигма усаживается обратно и укладывает длинные волосы на плечо. Словно игнорируя нежелаемую персону, он обхватывает поудобнее гребень, а затем самостоятельно продолжает прерванное дело.       – Если ты не знал, – убеждается, что его слушают, – Расчёсывать нужно от кончиков, постепенно поднимаясь к верху. Это поможет уберечь волосы от лишних повреждений. Страшно представить сколько ты уже покалечил за свои годы жизни без этих знаний.       В качестве подтверждения просветитель обхватывает одной рукой в охапку половинчатые пряди, как резинкой, а другой, занятой личным средством гигиены, начинает размеренно чесать вдоль. Медленно результат становится заметным. Волосы действительно выравниваются, а после владелец их поднимается ещё выше, набирая длину.       Всё это время за сие действом наблюдает один внимательный слушатель. Безмолвно он заходит вновь позади разноцветной шевелюры, молча моля передать дело ему.       Сигма внимательно оглядывает клоунского знакомого, всё ещё недовольный такой небрежностью в сторону хрупких волос.       Долго ждать не приходится, в конечном счёте он сдаётся, осторожно вверяя ранее украденный вышеназванным предмет обратно.       Молча, заново посвящаясь в фоновую музыку из глубин коридоров, Сигма настороженно доверяет Николаю и причудливую причёску следом за гребешком.       Несколькими движениями следом он осторожно поправляет складки на примечательном наряде, слегка склоняя голову. Затем, опомнившись, осторожно вытаскивает несколько выбившихся волосинок, которые ранее по случайности зацепились за покачнувшуюся серьгу.       Со всей неприсущей для него исправностью, Гоголь «схватывает на лету», потихоньку вычёсывая длинные локоны, связывающие в себе сразу два оттенка.       Что ему взбрело в голову, раз тот спохватился за парикмахерские задачи, Сигме знать не сильно хочется.       Сбрендил что-ли?       На удивление окончательно притихший коллега тем временем, словно и не замечая шумных шестерёнок в половинчатой голове, продолжал орудовать зубчатым добром, перебирая и платино-лиловые пряди, и опрятную Сигмовскую гребёнку.       Когда безмолвное умиротворение оказалось совсем уж привычным, но от того нагоняющим не менее тревожные мысли, Николай наконец с шумным шорохом и вдохом поднялся над идеальным пробором, служившим для разделения правой и левой половин шевелюры.       Сигма от такого не упускаемого самодовольства с чужой стороны и сам отмер.       – Скажи же, постарался я на славу! – вновь оживший говор поднимается над проколотым ухом.       Тогда, игнорируя чужой щебет, Сигма сам заглядывает в ящик стола, безошибочно вытягивая оттуда небольшое зеркальце.       Момент, и оно поднимется над мужским светлым ликом.       – Это что...?       Юноша тянется за спину, вынимая на плечо бережно сплетённую косу.       Тогда Николай, тут же появившийся в отражении, выглядит ещё более довольным с самой коварной и удовлетворённой улыбкой, которую Сигме только доводилось видывать на его лице.       – Только не говори, что тебе не нравится!       Сигме не дают расплести «новомодную» причёску.