ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Аллука, насколько Киллуа известно, обычно не курит — она слишком хорошо постигает тонкости человеческого тела, чтобы так просто губить себя, потому тот факт, что прямо сейчас у нее в руках зажата тонкая ментоловая сигарета, работает для него как звоночек, что все идет неправильно. Но ему нечего добавить; в конце концов, все решилось. Он поступил правильно, пусть и пошел против своего сердца. Мир… станет спокойней после принятого им решения. Потому что не будет больше поводов обманывать людей, прикрываясь образом Гона Фрикса, не будет больше ничего — потому что весь мир знает, что Гон мертв. Даже двойники не смогут сделать вид, что он вернулся, потому что все увидят в них лишь жалкие имитации, пытающиеся нажиться на славе своего предшественника. Наконец-то наступит столь желанная тишина. Они стоят на пристани рядом с кораблем, который через пару часов отправиться в долгий путь до старого мира. Можно было бы воспользоваться услугами корпорации «НЕФРИТ» и просто телепортироваться до ближайшего крупного города, но Киллуа чувствует, что ему нужно время подумать о всяком, и лучше делать это в одиночестве — вряд и на судне его потревожат. Он продолжает смотреть в сторону, чувствуя, как ветер треплет волосы, оборачивается лишь в тот момент, когда внезапно слышит чуть охрипший голос Аллуки, что вдруг интересуется: — Ты сказал Каллуто? — Нет. — Зря, — потом Аллука упирает руки в бока и смотрит на него незнакомым высокомерным взглядом, от которого даже ему, бывалому убийце, становится неуютно. Если бы у гнева была физическая форма, наверное, прямо сейчас ему пробило бы голосу насквозь. К счастью, он может лишь ощущать слабое давление нэн. — Ладно, братец… Я не стану тебя винить, хотя мне очень хочется, потому что я прекрасно понимаю, зачем ты это сделал. Но мне супер сильно хочется тебя стукнуть, можно? А? Ну пожалуйста! Киллуа вздыхает. Для Аллуки это — сигнал к действию, и она заносит руку. Пощечина выходит звонкой, крепкой. Даром, что она не использует нэн, но Киллуа все равно чувствует, как неприятно скрипят зубы, как с силой откидывается голова в сторону. Он знает, что заслужил этого, но на душе такое противное ощущение, словно кошки скребут. Впрочем, он ничего не отвечает. Вздыхает, поднимает с земли чемодан, а затем вновь смотрит на Аллуку, пока та мнет между пальцев окурок ментоловой сигареты. Когда сестра резко поднимает на него взгляд, ему хочется спрятаться. — Зачем ты притащил мне этот «подарок»? — Не знаю. Похороните его. — Похороните… — Аллука вдруг щерится. — Притащил тело!.. Безголовое! Разорванное словно на куски! Просто торс без ручек и ножек! И эту дрянь зачем отдал Леорио? — Сердце?.. — Да, сердце! Сердце тирана, которое они с Дюллахан достали для Церредриха. Тот сначала хранил его как свой сувенир, а потом решил наградить Киллуа в награду за помощь, только вот ему такая мерзость не нужна — Леорио наверняка найдет ей применение получше, все же, он врач, он много знает… Потому Киллуа просто пожимает плечами, не желая больше объяснять. Он с трудом вымолил останки Гона у Церредриха, зная, как тот любит развлекаться с плотью, и ему отдали то, что осталось после кровожадного пиршества стервятником — банальный торс без конечностей и головы. Вот так развлекается его новый босс. Бывший босс. Да. Надо это помнить. Дело не в обиде… Просто Киллуа нужно отдохнуть и переварить все случившееся. — Ублюдок! — Я знаю. — Он же твой друг! Когда Аллука злится, ему всегда становится страшно. Она швыряет окурок в воду и затем хватает Киллуа за грудки и притягивает к себе, и затем пугающим низким голосом шепчет: — Чтобы духу твоего больше тут не было, понял? Одно дело — помогать противнику, но убивать своего лучшего друга!.. Я думала, ты понимаешь это! Думала, у тебя весь мусор из головы, который вбивали тебе родители, ушел! Но нет, взгляните! Черт!.. — она разжимает кулак и вдруг обреченно всплескивает руками, словно не зная, злится ли она по-настоящему или нет, потом отворачивается и уже тише, расстроенным голосом, бормочет: — Пошел ты. Не хочу тебя сейчас даже видеть. Черт… Даже Наника расстроена! Ну ты и засранец. Сказал бы хотя бы Леорио… Интересно, может ли Наника вернуть мертвого к жизни? Но он знает, что она не попробует. Знает, что Аллука не станет идти против законов разумного, а плата за воскрешение может быть слишком высока — тем более они говорят о Гоне, слишком заметной фигуре. Скорее всего даже симпатии Наники не хватит, чтобы избежать всех последствий. Да и… все они знают, что так будет лучше. Гон шел к смерти и наконец-то нашел свой финал. Это просто логическое завершение этой безумной истории. Секрет, который доверила им Дюллахан, останется лишь с ним и с «Пауками». Этого будет достаточно. Гон… слишком опасен для этого мира, чтобы возвращаться. Хороший друг должен понимать, когда надо остановиться, и Киллуа сделал это — остановил чуму до того, как она развилась. Да, Халкенбург будет зол, что его заказ так и не выполнят. Да, Фугецу расстроится опять. Да, Леорио и Курапика отвернутся от него… Но это будет правильно. Для всех. Он готов пожертвовать своими старыми связями, чтобы обеспечить этому миру счастливое существование в дальнейшем. Но ему правда стоит уйти. По многим причинам. Наконец-то паззл, который долгое время складывался у него в голове, собрался в единую картину, и теперь Киллуа знает, что именно он должен делать. Он вновь смотрит на чемодан, потом — на Аллуку, что все еще стоит к нему спиной. Так хочется сказать что-то, проститься, извиниться, но слова застревают в глотке, и Киллуа просто вздыхает, следом за чем отворачивается на каблуке и медленно идет в сторону посадочного трапа. Все это теперь совершенно неважно. Он сделал свой выбор. Порой приходится поступать жестоко, но верно. Так будет… правильно. Молча он уходит. Восходит на трап. И только потом, уже на борту, он оборачивается и оглядывается назад, видя, что маленькая фигурка на пристани пристально смотрит в его сторону. Он видит Аллуку — она не улыбается, но глядит ему прямо в глаза, и от этого отчего-то неприятно щемит душу, будто бы он ошибся, будто бы поступил неверно. Но Киллуа знает, что он был прав. Знает это, и оттого ему еще горче. Потому что Гон, как бы не хотелось ему этого признавать, ступил на ту дорожку, возвращения с которой нет. Неловко он вскидывает руку, решив помахать на прощание. Жалко, что Аллука теперь на него зла. Жалко… Но он осекается, когда фигура на пристани машет ему в ответ, ничуть не сдерживаясь.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Кажется, он не был в этом месте… боже, он даже сбивается со счета. Лет десять? Примерно так. Он размышляет о своем выборе всю дорогу домой. На корабле нет его знакомых, и Киллуа пребывает в одиночестве; он предается мыслям, позволяет сомнениям захлестнуть себя целиком с головой, а потом медленно выпутывается из их паутины, отбивая каждую такую мысль новым логичным аргументом. Аллука права — нельзя убивать лучших друзей, это немыслимо, но между существованием всего мира, возможного лишь со смертью Гона, и его скорой кончиной из-за всех политических интриг, в которые тот запутывается, словно в клубок из пряжи, Киллуа выберет первое. Здесь работает та же логика, что и с Хисокой. Иногда надо дать людям убить себя. Так будет проще. Интересно, догадывался ли Гон, что все так произойдет? Но теперь ответа на этот вопрос уже не будет. И Киллуа надеется, что он никогда не услышит этот голос, тот, что спросит его — зачем ты убил меня, Киллуа? Я думал, мы друзья. Десять лет он играет в обманку с самим собой. Десять лет он прячется от своей настоящей натуры. Но, в итоге, не Киллуа оказывается прав. А кое-кто другой, кто тенью стоит у него за спиной, протягивая тонкие длинные пальцы. Когда он выходит на пристань, то поднимает голову, и в тот момент он осекается, искренне удивляется, ведь видит в порту родной страны человека, которого тут быть не должно. У нее черные длинные волосы, такой же темный белок глаз, это Годива — та, что должна сейчас быть где-то в Гойсане, горевать в остальной обреченной эскадрой, но отчего-то она тут… Киллуа стопорится на месте, когда она подлетает к ему и тонко улыбается, и отчего-то от этой улыбки становится чуточку проще. Несмотря на все произошедшее, хотя бы кто-то не пытается обвинить его в содеянном. Это, несомненно, приятно. — Что ты тут делаешь? — Да так, — она пожимает плечами. — Подумала, что найду тебя здесь. — Зачем?.. — Потому что я знаю, что ты собираешься делать. И… — она стопорится на мгновение, потом серьезно смотрит Киллуа в глаза, и это уже не та девочка, что глупо вешалась на него при путешествии за китами, нечто иное сокрыто в ее черных, как ночь, глазах, отчего Киллуа ощутимо вздрагивает. — Я думаю, те люди, к которым ты сейчас направишься, будут рады, если ты придешь не один. Ты понимаешь, о чем я? — Я… … он понимает. В этом нет ничего сложного. Наверное, Годива может осознать это, потому что в ней тоже течет кровь Золдков, потому что она — такое же порождение ошибок евгеники, как и он сам. Нет ничего проще знания, что твоя обязанность, как наследника семьи — породить ассасина еще более страшного и сильного, делая кровь клана гуще. Киллуа знает это. Он смотрит на Годиву, фрагмент воспоминаний о славном времени на Темном Континенте, когда все еще хорошо, протягивает ей руку. Она точно так же молча берет его за ладонь. Гора Кукуру ничуть не меняется; потухший вулкан продолжает возвышаться над окрестностями, будто цитадель зла, и он сам смеется над этим нелепым сравнением — настолько оно верное, настолько все это правда. Старик Зебро все так же стоит на своем посту, несменный: он широко распахивает глаза, когда Киллуа встает перед воротами, хочет что-то сказать, но не может, ведь видит, как без особого труда Киллуа открывает ворота, одно за другим… И так, пока не сдвигаются все. Потому что настает пора блудному сыну вернуться домой. Мике спит у ворот и даже не обращает внимания на его возвращение. Киллуа вместе с Годивой, что идет за ним тенью, идет дальше, до точки, где когда-то давно Гон сцепился с Канарией; теперь от этой нелепой истории хочется плакать. Маленький мальчик, объявивший войну страшнейшей семье убийц!.. И ради чего?! Ради него он пошел против всех! А Киллуа лишил его жизни, потому что так было правильно!.. И в том месте его уже ждут: он видит, как на входе стоит Канария вместе с Цубонэ и остальными дворецкими, выстроившимися в ровный ряд. Все они кланяются ему, одновременно, пока старуха Цубонэ скрипучим голосом не произносит: — Добро пожаловать домой. В поместье его уже ждут. Он оставляет Годиву на попечение Канарии, а сам направляется в место, где ему предстоит самый важный разговор его жизни. Замирает по пути лишь в тот момент, когда в коридорах видит детей, незнакомых: они бегают друг за другом, смеются… У них черные волосы, такие же глаза, будто ночь, и Киллуа кажется, что на него смотрят две копии Иллуми. Он знает, кто эти дети, видит интерес в их глазах, но ему не хочется думать об этом больше. (ведь эти дети счастливы, а над ним старший брат стоял с иглой наготове) Покои отца теперь не кажутся устрашающими: скорее нелепой попыткой сымитировать те ужасы, что Киллуа видел на Темном Континенте. Он садится на подушку в центре комнаты, чувствуя, как за его спиной беспокойно ходит ручной питомец Сильвы, а сам тот, ничуть не изменившийся за все эти годы, сидит в своем роскошном кресле, подперев голову рукой. Раньше Киллуа бы испугался этого зрелища; он любил отца всегда, но, когда тот смотрел на него исподлобья, даже по его спине пробегали мурашки. Но теперь… Пожалуй, это то, о чем говорила Дюллахан. По сравнению с Юйди отец кажется таким спокойным. Таким… нормальным. Киллуа склоняет голову вниз, совершает земной поклон, и после произносит: — Я вернулся. — Долго же тебя не было, — спокойно произносит Сильва. Выпрямляясь, Киллуа просто пожимает плечами. — Я смотрел мир. — И как тебе это путешествие? — Понравилось, — он не сдерживает улыбки. — Я видел много нового, познакомился с множеством людей. Лицезрел опасности Темного Континента, где был наш предок. И, как и он, я привез оттуда сувенир, который поможет укрепить нашу родословную. — Ты говоришь о той женщине? — Да. Она — потомок нашего предка. Достаточно далекий, чтобы это не было критично. Взгляд Сильвы темнеет, глаза словно покрываются дымкой, но молчит он недолго: лишь вздыхает, после чего проводит пальцем по подбородку. Годива оказывается права — отца совершенно устраивает тот факт, что Киллуа наконец возвращается домой, и не один, а с драгоценной невестой, несущей в себе кровь Темного Континента, что сделает их, Золдиков, сильнее. В их клане… это всегда ценится. Наконец, отец поднимается на ноги. Он подходит к Киллуа неторопливо, с хозяйской вальяжностью, но когда он кладет широкую ладонь ему на плечо, Киллуа не чувствует в этом жесте угрозы или угнетения, все как было всегда — отец просто касается его, а потом треплет по волосам. Забытый давно жест ласки и любви…От этого губы предательски дрожат, но глаза остаются сухи. Киллуа лишь прикрывает их, не желая смотреть больше никуда. — Я ждал этого. С возвращением домой, сын.