Все они такие, все – и Каэтаны, и Лусии

Дон Дьего, этот беспечный и остроумный циник, которого ждали в любой аристократической гостиной Мадрида, человек, принимавший участие в каждом политическом решении, теперь стоял на коленях перед Таррагонским трибуналом. Он был унижен и уничтожен. Его светское лицо с маской самоуверенности казалось бледнее бледного. Конечно, ему вынесут нестрогий приговор, может быть, даже совсем уж незначительный для того, кто выкрал Олавиде и переправил через Пиренеи, но для его души это будет приговор окончательный, уничтоживший в нем всё живое. И ради чего аббат подверг себя этой муке? Лусия… Хитрая и загадочная, ставшая настоящей сеньорой Бермудес и хранящая в себе то плебейское, что было в ней. Испанская маха с раскосыми глазами и порочной улыбкой. Она не была такой же роковой красавицей, как герцогиня Альба, но ей уже удалось завладеть Мигелем, Агустином и доном Дьего. Последнего она погубила безжалостное чем первых двух. Может быть, всё оттого, что его Лусия любила больше? Каэтана также приносила несчастье своим мужчинам, а Гойе доставила его больше всех, потому что именно он был ей важнее остальных. Но был ли? Герцогиня Альба всегда врала. Она сама не знала где правда, а где снова приросшая к ней ложь. У нее была тысяча лиц и самые безобразные из них были в такой же, а то и большей степени ее, чем самые прекрасные. Неужели и Лусия такая? Все они такие, все — и Каэтаны, и Лусии. Дон Дьего тому доказательство. Он мертв, повержен, разбит. В нём только что умерла последняя светлая мысль, его покинула маленькая надежда. Аббат жалок и ничтожен. На него тяжело и до щемящего чувства в сердце больно смотреть. Стареющий мужчина, который со всем оставшимся в нем мужестве, со всей живущей, до этого момента, любовью, бросился в хищные лапы инквизиции, как на растерзание дикому льву. И вся эта жертва во имя женщины, которая позволила поставить его на колени, позволила стереть с изящного лица светское спокойствие, позволила ему занять страшное место осужденных, обрекла на самую несчастную судьбу. Что будет стоить его жизнь после этого судилища? Он никогда уже не станет прежним, не вернется к своей былой беспечности, не будет вальяжно сидеть в кресле и проповедовать свое вольнодумство. Дона Дьего, каким он был, каким его знали друзья, каким он влиял на судьбу Испании, больше нет. Его хоронили прямо здесь, в Таррагоне. Если бы Лусия любила аббата с той же силой, с какой и он ее, позволила бы она этому случиться? Нет, в этом не было поступка женщины, отдавшей мужчине свое сердце. Это было действие любовницы. Отдавшейся ему, сбежавшей с ним, оставившей мужа для него, давшей на время счастье. Но это не было соразмерно его любви. Аббат, краснеющий будто мальчишка, от ее улыбок, отважно медливший с побегом, чтобы только видеть ее, сбивчиво дышавший от заветного «да», рискнувший всем, не получил от нее того же чувства. Лусия была лишь любовницей, которой хватило на маленькое безрассудство, общую постель и сплетни с подругой, но ее не хватало на настоящую любовь, вознаградившую бы его. Понимал ли это дон Дьего? В его безумных и растерянных глазах ясно читался ответ. Тот же, что он получил когда-то от нее. То самое «да». Аббат, отдавший ей свою жизнь, уже всё понял. Его заключат в монастыре, а Лусия будет с мужем. Может быть и с Агустином. Кто же ее поймет? Он тоже думал, что она никогда не станет принадлежать ему. Если бы ему знать наперед… Еще и какой ценой… Дьего все равно бы перестал ощущать землю под ногами от ее согласия и забрал бы с собой во Францию. Ничего бы не изменилось. Он не в силах отказаться от нее ни в прошлом, ни в будущем. Ни на этом свете, ни на том. Приговор зачитали. Ссылка в монастырь на три года. Видимо Лусии, дону Мануэлю, а особенно Великому инквизитору показалось, что это щадящее наказание, которое можно было легко перенести и, в сущности, оно ничего не значило, но для аббата оно было равно сожжению на костре. Весь тягостный и мрачный процесс напоминал ему собственную казнь. И вот сейчас, в последнюю минуту, когда лицо дона Дьего исказилось последней мучительной мыслью, а в его насмешливых и хитрых глазах поблекло всё, кроме горечи и уныния, его душа догорела дотла. Суд был закончен. Все стали расходиться и, уходя, поглядывали на него, в ожидании проблеска облегчения или даже радости, ведь никто другой не отделался бы так просто. Остальных, окажись они на помосте, ждал бы настоящий костёр, жар которого расплавил бы кожу, а не слабое сердце. Такая удача, добытая, несомненно, определенной жертвой, должна была быть встречена не мёртвым и тупым взглядом. Но ни один из присутствующий и не подозревал о том, что дон Дьего, много лет носивший сан аббата, бывший секретарем инквизиции и личным библиотекарем Мануэля Годоя, обрёл веру в Бога, когда в одной карете, отвозившей их в Париж, напротив сидел свободный Олавиде, а на его плече безмятежно спала самая любимая им женщина — его донья Лусия, оставившая Мадрид, Испанию и Мигеля. Теперь он стоял в зале совещаний архиепископского дворца перед лицом Таррагонского трибунала, и Бога в нём больше не было, как не было перед глазами образа манящей и таинственной сеньоры Бермудес.