убийство на краю света.

— какучо! риндо! я домой припиздился! — прогремел голос рана в прихожей, а вслед послышалось шуршание целлофановых пакетов.       какучо сидел в комнате риндо и ебашил его приставку и джойстик как мог. его сердце ныло от проблем, а голова не знала их решения и поэтому закипала по несколько раз на дню. ему следовало узнать о том, как он достанет деньги для погашения долга и найдёт новую квартирку. — э! я пришел! хули не идёте? риндо, пидорас хренов, ставь чайник! я пирожные принёс! — заебал кричать! дай эту хрень доделать и приду! — отозвался доселе молчавший младший хайтани. он находился в своей собственной мастерской и вновь что-то пытался собрать, придумав самим либо приобретя очередной конструктор. в этот раз развлечение придумано было в голове. — да не бойся, нихуя не случится с твоей хренотенью! помоги старику!       риндо неохотно поднялся со стула и закрыв клей-карандаш крышкой, побрел к старшему. пока они разбирались, кто за что возьмётся, какучо полностью ушёл в компьютерную игру, был до ужаса напряжен, глаза были нацелены лишь в одну точку. — не тяни эту херь, блять! сейчас разъебешь и куда мы все это денем? — фу, сука, нам следовало поменяться местами. отойди отсюда, я как ебану!       да. ему было все равно на окружавших его людей, даже если наушники были сняты, в картине окна шёл дождь, постоянно громом и яркой молнией сопровождавшийся, а через несколько комнат какие-то два хуйлана спорили, шумели и мучали пластиковую коробку. в мыслях тоже ничего, только изнуряющие вопросы, требовавшие не простых утвердительных или отрицательных ответов, а развёрнутых и в дополнение незамедлительных действий. — я ж сказал, что ни черта не выйдет, ран! — лезешь вечно, вот и не выходит! отпусти, говорю тебе!       у хайтани дома очень весело — множество различных интересных штук, и главное, что запрета на них не существует и можно трогать, брать что захочешь когда захочешь. «да хоть дверь открой, пока в душе что-то делаешь — нам будет откровеннейшим образом похуй» — говорили братья, но какучо чувствовал, что все равно что-то не так. к осознанию пришел нескоро, но зато мнение его стало твёрдым и неизменным, как камень, и причина была проста: эти территории не принадлежали ему. в целом, съемная квартира тоже не на его имя зарегистрирована, но то, что живет он в ней один успокаивало его, пока он не задолжал плату за проживание.       «сколько бы дней не минуло, я все ещё не привык» — думал он, опустив голову на колени после того, как увидел окончание игры на экране. — да уж, и правда херня. с такой ситуацией я б тоже не смирился, — задумчиво отвечал всегда ран на его истории.       из приоткрытой форточки дует прохладный ветер, принося с собой запах мокрого асфальта. он всегда импонировал какучо, поскольку давал каплю умиротворения в их душу, отчего навевал довольно-таки хорошие, приятные воспоминания. его и так клонило в сон из-за тёмного, бессолнечного неба. пускай шея склонена вниз и находится в неудобном положении — парень расслаблен и отдыхает, покуда экран, разрезающий полутьму, не начнёт поглощать его, перенося внутрь. он не преминет сменить один диск на другой, пока не окажется в… — ебаный-недоебаный… — проворчал он, когда шея наконец затекла, из окна не прекратился шум стекающей с крыши воды, а братья не перестали покрикивать друг на друга.       он продолжал сидеть в позе лотоса и еле продрав глаза, начал недоумевать из-за собственного местоположения — джойстик будто бы выпал из руки, а сам оказался на сухой траве посреди высоких степенных тополей, берёз и клёнов. пахло милостью божьей, повсюду отзывались маленькие птички своими чудными голосками, а лёгкий ветер сменился на тот, что играл под его футболкой. какучо резким движением кинул свое тело назад, чтобы упав, взглянуть на затянутое сероватыми облаками небо. — эй, какучо, — над ним внезапно вырос изана, опершийся руками на колени и смотревший в его лицо, украшенное шрамом. — скучаешь?       лицо лежащего озаряется улыбкой, что не в состоянии отразить одну определенную эмоцию. удивление пред старым другом смешалось с тоскою и чистой любовью к нему. какучо чуть слышно поддакивает, кивает в ответ, а второй говорит: — тогда чего тут разлеживаешься? беги скорее!       все очень напоминает сладостное детство, пускай и проведенное в приюте. хитто, в конце концов, приходит в себя, и поднимаясь, спрашивает: — как? почему? — не нужно тебе знать сейчас. позже поймёшь. просто помни, что нужно спасти… вот черт, они идут!       на этих словах прервался их диалог, а ошеломлённый хитто не мог понять, куда изана растворился, разбившись на мелкие кусочки прямо в воздухе без каких-либо факторов, повлиявших на это: — кого надо спасти, изана? кого? — рассеянно озирался брюнет.       ответа от самого парня не последует, издали лишь послышится топот нескольких сотен человек. очень похоже на то, как в старые добрые времена, когда они, развязавши скандал, бегут «стенкой на стенку» чтобы сокрушить все, что попадётся и увидится. тот азарт в середине сердца и адреналин в крови не сравнится ни с чем, однако на данный момент он не в форме. ни в физической, ни в моральной — полностью сокрушил себя, а не врага и теперь таковой звук не внушает ничего, кроме страха и тревоги. сейчас прольётся кровь его!       хотя, пожалуй, нет. сейчас заслонила все вещи и думы новая дилемма: убежать или драться? если он убежит, то скорее покажет себя трусом жалким, подонком последним — так вот кто на самом деле скрывается за всеми его слащавыми и пафосными речами? притворщик и обманщик? а если он вступит в заранее проигрышный бой, то что? покажется глупым, нерационально расходующим силы. но вот кого он должен спасти? если себя, то проще убежать. или всё-таки необходимо кого-то голыми руками придушить? все, кажется, было на поверхности, но стоило курокаве разок появиться, как все запуталась и открылись новые, таинственные пути. между тем топот становился все громче и громче, неразборчивые крики усиливались, сырая земля тряслась, градус стремительно поднимался. страх перед смертью от избиения возрастал вместе с тревогой. хотелось заплакать, разрыдаться и закричать, что не готов он, нет! уши заложило настолько сильно, что казалось они вот-вот вывернутся, а в один момент, из-за шума, и вовсе подумалось, что люди топчут его ногами, бьют кулаками и пощечинами. — получи, ублюдок ебаный! сдохни, ебучий подонок! хотел махаться, тварь сучья, и теперь убегаешь, зараза?! — и куча другой брани, которую он отчётливо слышал, шустро лилась из чьих-то уст, не было, однако, понятно, где именно находится источник. звук обволакивал все пространство, в котором он находился, ругань, крики обхватывали, облепляли какучо со всех сторон, вызывая желание признать поражение перед несуществующим врагом, его панически испугавшись.       неясен план действий среди спутавшихся мыслей. непонятно, нужно ли звать кого-то изану на помощь. он настолько провалился в апатичное состояние, что ему уже не хотелось ничего, даже смерти. душа разрывалась на части, а испещренная острыми взглядами ненавистников и завистников голова не принимала больше решений. какучо понимал, что он где-то по ту сторону сознания или во сне, но не знал, как отсюда выбираться и как бороться со всеми этими звуками. что, если это галлюцинации? страшно подумать и представить, что он может оказаться душевнобольным, из-за чего может быть способным видеть и слышать подобное, но ещё кошмарнее была промелькнувшая ужасающая мысль о том, что происходящее — самая что ни на есть настоящая реальность. никакие мольбы, никакие просьбы не спасают и единственный вывод, который в такой ситуации следует сделать это то, что этот момент просто надо пережить.       когда, наконец, какофония стихла и призрак изаны восстановился, хитто завопил: — изана! останови и объясни мне все это! — а ты, однако, не меняешься, хитто, — со странной улыбкой и очень медленно отвечал изана и после секундного вопросительного молчания какучо продолжал: — все такой же любопытный. и добрый. я бы тоже хотел знать о том, что привело тебя сюда, но…       и опять конец их разговору. светловолосый растаял в наступившей темноте как кубик сахара в чёрном крепком чае, пока какучо оставался один. o, господи, что это снова было?       ответ опять лежит на поверхности, но не всплывает, и для того, чтобы достать его, необходимо приложить силу. но стоит самую малость переборщить, как все труды идут насмарку, невзирая на их цену. в этот раз случилось то же самое. из уст какучо вырвался еще один крик, не взыскивавший помощи ни от себя, ни от изаны, ни от какого-либо третьего лица; это больше походило на своего рода достаточно уникальное отчаяние. однако было уже поздно: сотни тысяч, миллионов глаз устремили свой собственный порочный взгляд на раскаявшегося на закате жизни парня. все такие различающиеся, но одинаково злобные, завистливые, поганые. кто смотрел исподтишка, кто в открытую ненавидел, презирал, съедал взором: всех связывала и объединяла в адском пепелище одна цель — уничтожить хитто. чуть погодя слышны стали перешептывающиеся голоса, а глаза, и так безбожно и безобразно крутившиеся, решили сыграть в пауков, что хаотично и одновременно движутся. они, окутывая сырой мглой растерянного юношу, навязывали ему то, какой он омерзительный трус. — они все знают. я все знаю. мы все знаем. даже не пытайся скрыть этого. ты серьезно веришь, что нет возможности убежать? ну же, подумай, ты же боишься сложностей! ты обязательно сможешь выбраться, потому что ты отродье скользкое, хитто какучо. беги, пока обличать тебя не стало удовольствием, пока ты еще сладко пахнешь. беги быстрее, спотыкаясь и извиняясь, наращивай свой страх, убивай надежду. проси прощения, молись.       ловушка медленно закрывалась, отворяя пасть свою и захватывая языком своим длинным жалкую жертву. требовалось бежать, но повсюду тьма, усыпанная множеством глаз; поступать обдуманно, но когда слетаешь с катушек, это становится невозможным; найти ебаное укрытие на полсекунды, чтобы прервать нескончаемое уныние, но стенки клетки сближались. совсем скоро в этом месте не останется свободного пространства, а дыхание вбивает в свою же ногу гвоздь. совсем скоро пленнику придется сложиться вдвое, переломав каждую косточку в теле. настроение совершило дьявольский взлет, перейдя от совершенной апатии к потной, липкой панике. происходящее шатало непоколебимого какучо, ноги предательски разъезжались в попытках встать, ощутить твердую землю под собою. черный матовый пол перевоплотился в зыбучий песок, что тянул его вглубь неизведанно страшного. — проси прощения, молись.       перед кем же ему необходимо извиняться? ему это невдомек. неужели он найдет свою кончину прямо здесь, и таки не задав никому тревожных вопросов, таки не узнав волнующих ответов, отправится во тьму? или он принял окончательное решение, что отношение его — ровное, безразличное, холодное? в темных водах души время от времени скапливалась жизнь, которую он, обыкновенно, бессердечно и безжалостно растрачивал впустую. но сейчас, когда ситуация играла у почти простреленных висков, она была неподвластна радикальным изменениям и не до конца контролируема. — перед… — робко начинал какучо, покашливая от холода и першения в горле, — перед кем? к кому обращать свой страдальческий взор? к тем, что давно исчезли, погибли, покинули этот мир? да покоятся их души в покое и здравии добрых, меня они не способны слышать и понимать.       мужчина, с которым хотел заговорить он, бесцельно повторил прежние слова, серо, но все так же злостно взывая к раскаянию и вознесению молитв к некоему абстрактному созданию. сковывавшее молчание, нарушенное молодым пленником, наступило вновь. в этом пространстве тесно и тихо, воздуха будто бы не хватает; он выпаривается из легких, старательно пробивается сквозь кожу и поры. — молись. проси прощения.       почему он вынужден это делать? может, выход кроется за повиновением? каким должно оно быть? прослеживаются ли его самые тайные, самые грязные мысли? казалось бы, что он ни о чем не думает. — или к боженьке, которому каждый друг? не услышит он меня. не в том я положении, чтобы становиться заложником помощи его. я должен справляться со всем предстоящим на пути сам, иначе те, что поистине нуждаются в малейшей капле любви, заботы, останутся без всего. они потеряют последнее. — проси прощения, — выдал еще одну инструкцию бас, но уже без дополнительного пункта. — хотел бы я, конечно, но мне не у кого просить прощения. все, кого я когда-либо знал, умерли без сожалений, обид разочарований по отношению ко мне. смысла это делать не будет. — проси прощения, — не унимался голос, говоривший словно за стеною невидимой. он слегка дрогнул на этот раз, что могло свидетельствовать о наличии души. вероятно, судорогу породили слова какучо.       парень прикрыл глаза, а капкан резким движением захлопнули. тонувший в отчетливо прослеживавшейся тревоге передернул плечами. мрачно и подозрительно везде, а он не ощущает рук и тела — лишь ногами, как осьминог, можно передвигаться. уровень волнения возрос до небес, однако подача знака об этом может привести к проигрышу и тотальному подчинению, поклонению. молчание станет принципиально важным криком боли, но уже после проигрыша… еще пара секунд… всего пара… нужно открыть веки, пока не захлебнулся.       нет. отчаянием сердце можно только запугать, но не вылечить.       опять погружение в успокаивающую темноту мыслей. всего лишь уход в себя, полная концентрация на этой мертвенно бледной тишине, скрежещащем своими зубами страхе, своей пустой личности, но при этом ничем не заполненная голова. это то, что необходимо для моральной победы над этими уебками. кандалы несчастья заломали руки хитто, быстро и без сожаления перерезали вены опустошенные могущественной силой враги. пускай гложет нескончаемое уныние, тревожит скупая сырость немыслимой апатии, нежданно ударяет каждый раз запах тошнотворной неприязни систематизированных рабов, пусть все ему мешает… — и перед собой мне тоже не за чем раскаиваться…       какучо ощутил себя самым тяжелым вздохом за всю историю человечества, не раскрывая собственных очей, падал на траву первоначальной локации. неприятный удар восстановил сознание парня, одарил его новым дыханием, однако он не хотел пробуждаться, вставать и встречать новое. судя по ощущениям, это был тот самый лес. запах девственной свежести, невольно теплой земли гуляли вместе с ветром среди листьев деревьев, крики и пение различных птах терялись среди острых верхушек, эхом прилетая вниз. он не понимал свои ощущения, но спать ему однозначно не хотелось — возможно, лишь полежать под сенью молчаливых живых статуй, обдумать два произошедших инцидента, прийти, если получится и повезет, к определенным умозаключениям, если нет — к упадку. но, кажется, мнимый отдых организовать не удастся, поскольку уже минуту над неподвижно лежащим стоит смуглый юноша. он не осмеливается окликнуть какучо, но и отходить не хочет. весь спокойный и внушающий доверие, он похож на ангела-хранителя из искаженного рая, наблюдает за неначинающимися действиями. — эй, какучо! — в конечном счете он перестал терпеть и ждать, решился на первый шаг, — ты что, после жалких двух испытаний решил сдаться?       хитто взмахнул ресницами, распахнул доселе сомкнутые веки и тщательно, старательно протерев их, удивленно поморгал, а затем переспросил: — что?       он хотел притворяться, будто ничего, что является паранормальным, из ряда вон выходящим, что могло бы дать корни подозрениям, размышлениям, не случилось. он тут отдыхал, а внезапно возникший изана нарушил его покой, чертенок! — я говорю тебе: что, совсем отчаялся? те испытания были такими сложными? — a? да что ты, вовсе нет, я даже не запыхался, — по-видимому, последняя фраза была лишней, потому что изана решил следующим способом продолжить диалог: — что же… тогда я думаю, что тебе нужно что-то посложнее…       светловолосый парень и вправду задумался, на его лице появилась серьезность. такие вещи всегда пугали какучо — он и без этого сложный, очень непредсказуемый, со своими странностями и в определенные моменты жуткими наклонностями, с непередаваемым идеалом поведения, из-за чего его эмоции сменяют друг друга едва ли не каждую секунду либо исчезают полностью, любят устрашающие игры в снежные метели в маленькой деревне, чьи жители беспробудным «сном» спят, высокогорные лавины, несущие в себе много секретов, жестокие водопады, распыляющиеся на десятки километров, пыльные бури жаркого лета и опечаленные дожди, грозы. изана, конечно, большую часть времени управляет чувствами, но настает час, в который он собственноручно предается им, окунается с головой, теряя и ломая ее. — стой, изана, — произносит он, но другой парень вскрикивает: — точно! придумал! уверяю, тебе понравится! — изана лишь смеется, его глаза блестят необыкновенно иронично.       протяжное «нет» проносится в голове какучо, но он ни за что не осмелится сказать это вслух, потому что изана не терпит непостоянства, изменчивости, неуверенности в своих решениях. а какучо как раз такой. как раз тот, кого изана бы прикончил на месте и безо всяких сожалений, заморочек, или тот, кого он с радостною улыбкой на лице пытал бы, мучил бы — это так неясно. в действительности, он сам человек-настроение, но эта часть постоянна.       опять наступает пустота, а какучо опять падает. в этот раз ему посчастливилось приземлиться на ноги, но ощутить адскую физическую боль. — присядь, — пригласил его призрак курокавы, указывая пальцем на стул посреди пустой комнаты.       он беспрекословно садится, слушается, но сначала оступается, вслепую идя назад, пошатывается, стоявший же моментально протягивает руку, сопровождая сие действие нежным «осторожно». какучо вновь оказывается смущенным, но радуется, что в обители чрезвычайно темно, посему изана не имеет возможности видеть лицо получеловека-полупомидора. на деле же виновник смущения живет этой темнотой, и все замечает, но чтоб не вызывать еще большую неловкость, хитро игнорирует. — ну что, начнем разговор? или лучше все показать? — спрашивает он, а брюнет, тем временем, не чувствует земли под ногами — риторический то вопрос или он по-настоящему заинтересован в этом?       ему страшно, блять, просто страшно. он не осознает свои чувства и свою позицию по отношению к изане — она лихорадочно меняется и никогда не задерживается надолго на каком-либо определённом мнении и моменте. то хитто испытывает невероятное благоговение перед ним, желает обнять и поцеловать, предстать на колени, объяснить всю свою трепетную любовь, уважение к нему, хочет, чтобы ему ответил парень тем же; то очень напуган и пребывает в истерическом состоянии, видя шокирующую разбитость и хладнокровную жестокость вместе. иногда ему становится настолько жаль курокаву, что сердце его тянется к рассказу обо всех чувствах, и поэтому он начинает выжидать удобное мгновение, когда парень возлюбленный будет в наиболее лучшем расположении духа, когда он не будет каким-то образом стеснен и будет ощущать себя главным, раскрепощенным, остроумным и прекрасным. какучо всегда осторожничал и подбирал слова, всегда доверял изане, всегда его любил, всегда его жалел. он испытывал к нему все, что только можно, все чувства на свете. негатив мешался с его мировоззрением, каждодневно сменяющимся настроем, позитивом и уступчивостью.       курокава терпит молчание и решает за парня — показ все сделает сам. какучо должен прочувствовать до самых мелочей все то, что когда-либо омрачало короля, мучало, убивало, сжигало дотла, топило в грязной, мутной воде, тянуло на дно, поглощало снаружи, изгрызало острыми клыками изнутри, звало вслед за жестокостью, звало ступить на дорогу крайней обезбашенности. его глаза постепенно привыкли к темноте и он стал озираться: место, в котором они находились, было схоже с неубранной комнатой курокавы — все было завалено какими-то испорченными дисками, кассетами, изорванными глянцевыми журналами, непрочитанными книжками, некрасивым почерком написанными письмами, клочками пожелтевших бумажек. среди груды этого хлама покоилась гитара с лопнувшей струной и помятая униформа, сорванная с вешалки. рядом стул, на котором еще больше мусора — поблескивавшие обертки и использованные салфетки. в аквариуме не было ни воды, ни рыбок, он поломан. окно, неизменно показывавшее соседний дом, было также разбито. из него должен был дуть ветер, но время замерло. чуть дальше находился диван, весь в странного рода пятнах и из которого торчал наполнитель и пружины, а со стен сползали испачканные обои, напоминая души тех мучеников, кто не смог выбраться из ямы.       изана прошел к тому стулу, стряхнул с него мешавшее на пол, затем поставил напротив гостя, и после того, как уселся поудобнее, положил свои руки на руки какучо, что все время лежали у него на коленях. последнего ударило током, в глаза усталые спустилась нечисть, затмила видимое пространство. очевидно, что начался «процесс». — почувствуй, какучо! просто почувствуй все это! — изану накрыло старыми дорогими воспоминаниями, его душа воспламенилась за долю секунды, будто бензином облитая. она красиво горела синим пламенем и после догорала.       это был самый действенный яд для убийства хитто — стоит ему вычитать из памяти извечные обещания, долгие ночные прогулки, совместные поездки, встречи рассвета и проводы заката, как он лежит на земле, распластавшись и походя на подстреленного сумасшедшего или вольную птицу с ныне разбитой вдребезги головой, в которую бросили тяжелым камнем. для курокавы же это самое лучшее топливо, самая длинная жизнь, самый горячий и самый тепло согревающий огонь, самая питательная еда, самый последний смысл среди всего мира. он живет для того, чтобы перепроверять свои догадки, переключаться с одного мнения на другое, каждый раз подмечать что-то новое. ему уже совсем не дороги те люди, с которым он раньше был — ему куда важнее цепляться за тот ложный и идеализированный образ величайшего человека, страдать и плакать по нему или ней, злиться и восстанавливать понизившуюся температуру через злобу и ненависть, через боль и трагедию; важнее снова ощутить ту «беззаботную» атмосферу и снова сказать о том, насколько прекрасным тогда все было. он понимает, что хренов мазохист, но понимание смерти страшило его ещё больше. если он умрет от остановки сердца завтра, то будет сожалеть, что сегодня не вспомнил никого. если погибнет в автокатастрофе послезавтра, то опрокинется в сожаления, что никому не преподал урока завтра. ему будет абсолютно похуй, где он окажется после смерти — мазохистские проблемы закрыли ему и без того слепые, неспособные отличить правду от вымысла, добро от зла и величие от пафоса глаза, и теперь единственное, что имеет хоть каплю значения, хоть малейшую каплю света в его жизни — это страдания. — почувствуй то, как ты и не падаешь, и не тонешь! ты просто не ощущаешь себя! прочувствуй весь этот ебаный застой! — парень закрыл глаза и, получается, отчётливо видел то, что ощущал некогда сердцем, душой, что некогда построил из собственных фантазий и то, что впоследствии было разрушено другими, внешними обстоятельствами.       горечь. обоих юнош охватила несоизмеримая горечь от несбывшихся ожиданий и надежд в будущем. они настигли их слишком быстро в прошлом, слишком быстро застелили им глаза ровной пленкой, убили точность видения, погрузили в светлое подобие мрака. они походили на то, что они испытывают сейчас, только в более позитивном, хорошем ключе и формате. — видишь, какучо, как мне хотелось, чтобы никто не помешал мне любить и быть любимым? видишь, насколько вся эта конкуренция оказалась бесконечно долгой и конченной? — парень начинал сходить с ума и нести последнюю в мире ахинею.       хитто же ни капли понятия не имел о том, что он говорит. голова постепенно разогревалась, напрягалась, начинала производить тщательные проверки и размышления о таковой разнице между ними. по его мнению, изана видел совершенно другое, отличное от того, что видел он сам, какучо. пока курокава переходил от малой горстки счастливых моментов в своей жизни к несбыточным, сладостным плодам воображения, а после к разочаровывающим реалиям, какучо не мог отделаться от приютских воспоминаний, пережитых когда-то с ним. наверное, для него это были такие себе времена, скучные и нисколько не яркие, смутно запомнившиеся. да и вероятно, что его король более сконцентрирован, чем он сам — закрытые глаза служили дополнением к погружению в прошлое, в то время как он оставил их распахнутыми. да, естественно, он ничего не мог разглядеть сквозь чернь, через которую изредка просовывался необычайный холод позабытой давно зимы или новые восходящие планы и восстановление милой для души весной, но отнюдь он кожею своей чувствовал состояние курокавы. — видишь, какучо, лужу крови? а то, как он умирает? а то, как мои надежды рушатся? видишь кладбище, какучо? а видишь меня с простреленной грудью? — изана крепко держал хитто за руки, не выпускал их за время всего их посещения прошлого, «сеанса», разгоряченно вспоминал неприятное, выругивался порой. кажется, в его глаза опустилось то, что зовётся сожалением. он непременно сожалел обо всем том, что потерял или не смог сохранить, о том, что уродился тем, кем он есть и не сумел добиться успеха среди друзей своих, взыскать любовь у родителей. да, изана и вправду болел тем, что не спас.       он кричал, не останавливаясь и не делая никаких передышек. руки призрака ощущались холодными изнутри перчатками, а голос его создавал все больший отпечаток на сердце какучо. его голова наполнялась мыслями все сильнее и сильнее — такие уж подарки делала ему судьба. он не придавал значения его словам, не вслушивался даже, поскольку был слишком занят поиском тех самых ответов, он пытался оторваться от плена ностальгии и прошлого, до жути хотел помочь ему хоть чем-то. он думал, что если удастся вырвать свои руки из капкана изаны, то можно дать ему отрезвляющий хлопок по лицу, успокоить его данным способом, но для него это слишком негуманно, слишком веет предательством. нет, лучше последнее действие заменить тем, что он схватит его за плечи, как в тот день, встряхнет и заткнет, заставит выслушать сначала его и потом уже даст шанс сказать. кажется ему, что это единственный правильный вариант, когда нутро уже начинает закипать от плохого предчувствия — изана вел себя подобным образом и в день своей смерти. чего он добивается сейчас?       вырваться из мертвой хватки изаны оказалось намного труднее, чем это казалось. стоило парню лишь почувствовать, что он упускает своего друга от себя, он сжал его руки ещё сильнее, язвительно заметив вслух и рассмеявшись: — что такое? хочешь удрать, как и все остальные?       хитто становилось лишь хуже, наблюдая за тем, как он сходит с ума, но делать ничего не оставалось. дыхание изаны постепенно сбивалось и он должен был вновь умереть, если не уже. в глазах все вскоре прояснилось, а после они стали привыкать к темноте, разглядывая все более мелкие детали на светловолосом. кожаная куртка висела небрежно на его плечах, внутри все та же белая футболка, будто бы отсвечивающая маленькое сияние луны, брюки складками морщились в районе колен и на голени. он выждал нужный момент и неожиданно прервал монолог курокавы: — стой! — закричал он во все горло, — прекрати, пожалуйста! остановись уже!       изана моментально успокоился, пришел в себя, ослабил хватку настолько, что какучо смог высвободить свои ладони из его плена. он встал, навис над ним и взяв за плечи, чуток потряс: — ты вообще понимаешь, что делаешь, дурень?!       его глаза слезились, в грудной клетке воздух постоянно боролся с частичками друг друга, отчаянно сдавливался от его повышенного тона, заставляя невольно задерживать своё дыхание и после судорожно, осторожно выдыхать. — да, — хладнокровно ответил изана, трогая его за локти, — я все замечательно понимаю, какучо. — тогда зачем ты это все делаешь? — брюнет вскипел вновь, сжал его маленькие плечики так, что казалось, ему хотелось их свести вместе. это доставило курокаве чуть-чуть боли, из-за чего он раздраженно ответил: — ты думаешь, что я ебаный экстрасенс? да я не знаю, нахуя я этим занимаюсь, представь себе! абсолютно мне плевать, что я делаю, я просто хотел тебя увидеть! — зачем меня ради этого мучить? для чего ты решил устроить весь этот балаган? чтоб убить меня? нет, какучо. ты не услышишь ответа на это. его просто не последует. тебе нужно будет ещё раз надорвать свой голос, чтоб вытрясти ответ из курокавы. — для чего, изана? ответь мне! — да потому что, — медленно, все ещё с ноткой ярости выдавил из себя он словно с сомкнутыми зубами, — я же уже сказал, что понятия не имею.       ах, какая же это пресвятая ложь! увы, но хитто не глуп вовсе и может понять в общности, что и для чего происходит. он почуял опасность и выстроил у себя кое-какое предположение. подтверждать его нужно прямо сейчас либо никогда, поскольку дальше станет слишком поздно. единственное, о чем парень может с уверенностью сказать — он действует не без плана. — нет, дорогой, имеешь! ты прекрасно понимаешь свою цель, отчего так сильно, упрямо и рьяно к ней идёшь! я же вижу это по твоим глазам, слышу по твоим словам! они все звучат так, будто были заучены ещё долгое время назад.       он склонил свою голову, все ещё сидя на стуле, засунул карманы в руки. с уст вырвался лёгкий смешок, перешедший в истерический хохот. — неужели ты действительно хочешь знать истинное значение своё пребывания здесь? — спросил он. — мне интересно, что это вообще за место, — уже поспокойнее отвечал второй, — это место, где ты живешь после своей смерти?       пластиковый чехол с негромким звуком, сопровождающим падение предмета, очутился на полу, а подубитый от ржавчины маленький ножик чуток сверкнул, рассек воздух, благодаря быстрой и меткой руке изаны и оказался воткнутым в правый бок брюнета. он едва заметил его, хотел отойти, однако второй парень всегда был ловчее. — нет, мой хороший, — с иронией снова начал он, — я тут не живу.       очи какучо округлились, он глядел на рукоять ножа и не мог вообще что-либо против него предпринять. шок был сильнее, постигнув его, он разбил внутренности парня на куски, а он же неподвижно стоял, опершись руками не то о плечи сидящего, не то о спинку стула. — ты был неправ во многих вещах, какучо. тебе бы поучиться у меня, но, к великому сожалению, я умер.       он ещё раз взял в руки оружие, при помощи которого напал на друга и приложив ещё большие усилия, провёл им до самого пояса штанов. стоявший не издавал ни звука, из-за чего складывалось впечатление, что ему это нравится и он желает этого. — это место зовётся краем света.       хотя может быть, что это правда. в последние месяцы ему хотелось лишь воссоединения с ним и ничего более. даже если он понимал, что курокава уже не тот человек, которым был раньше, даже если для него не существует более иного смысла, кроме мести и зависти. он ему поможет вновь обрести эмоции, чувства и самое главное, что счастье, а тот установит границы его личности, поможет ей не расплываться и не разъезжаться в стороны от настигнувших трудностей. они помогут друг другу.       какучо пал на колени, а затем на колени изаны, все не отпуская его плеч. — ну же, ну же, — он обхватил его своими руками, заключив в объятия, — я буду с тобой, не бойся. тебе нужно умереть и ты переродишься.       напоследок, в качестве воспоминания о жизни, из глаз брюнета хлынули большие слезы. — точно, изана, — начал шептать он, — мне остаётся только умереть… ведь смерть — это так хорошо… это и есть выход от всего, что мучало меня всегда… — не спеши, я все равно буду здесь.       он вызволял из него тревогу. или, по крайней мере, очень пытался, но получалось намного хуже, чем было ожидаемо. — пообещай, что не будешь меня мучить… пожалуйста. — я обещаю, какучо. — и что будешь самым… самым счастливым со мной… обещай, что я сделаю тебя самым счастливым…       на этих словах изана обнял парня крепче: — конечно, я обещаю.       какучо холодел, кровь капала из раны, делая все большее количество шума в этом захламленном помещении. — точно, изана, я же умираю… скажи мне, почему ты меня убил? — хрипел он. — я тебя убил, чтобы мы воссоединились. — ты сделал это во благо? — я сделал это во благо.       а потом он замолчал, и уже навсегда. холод из тела изаны распространился и на него, обуял их обоих, ещё больше затопил в этом мраке. в обнимку с мертвым телом сидел курокава, ожидая его перерождения: — я сделал это во благо, — повторил он, потому что это отпечаталось в его голове.