no sleep (you're in my dreams)

Вместо предисловия

Это как прикасаться к чему-то очень неизведанному, слегка надавливая кончиками пальцев и проводя вдоль. Это как думать о чём-то предрешённом свыше, но совершенно непорочном. До определённого момента — пока позволяют сны. И останавливаться нельзя, потому что вдруг исчезнет. Но хочется его ухватить, пропустить по ладоням, насладиться. И потом очнуться. Немного разочарованно, потому что сон — вещь непостоянная. Зато наваждение очень даже, ведь преследует по пятам, где бы ты ни был.

***

Взять в рот этот крестик, который свисает с чужой шеи, это что-то нелепое. Что-то грешно-приятное, что-то маниакально-важное. — Хочешь помолиться? — Всегда мечтала. Трусова, обводя этот крест языком, пытается подобрать слова. А что вообще можно сказать в это мгновение — молитву? Но в тот миг, когда Саша продаёт душу дьяволу — она радуется. И, честно говоря, никакой оплаты уже не нужно. Здесь вообще уже ничего не поможет, когда чужие губы смыкаются на её шее. Саднит не только от того, что губы в кровь после безудержных поцелуев. Просто нарывает — постепенно, шаг за шагом. Первый — падаешь. Второй — падаешь. Третий — падаешь. Четвёртый — снова взлетать на три пролёта вверх, словно тебе дают воздух вместе с тем, как руки сжимают бёдра и проводят с такой нежностью, что хочется кричать в агонии. Внутри — пожар, внутри — невымещенная любовь, внутри — она. Та, которая проникла в самую суть. Обретая способность дышать, человек обычно должен радоваться. Но Трусова не может сейчас дышать. Настолько, что пробивает с самых лёгких. Раз — замереть. Два — вдох. Три — закусить губу. — Мне перестать? И Трусова, словно в мучениях, падает в этот омут желаний. А перед ней только карие глаза, вопрошающие — дать ответ. Подвести черту. Если бы она была, если бы, про себя думает Саша. Но о каких границах может идти речь, когда она просто отрицательно кивает, лишённая дара речи. И пальцы впиваются в эти хрупкие плечи — завтра останутся следы. Наплевать, это сейчас вопрос второстепенный. Они разберутся завтра. Наверное. Саша хнычет — и этого звука она от себя точно не ожидала. Ей хочется больше, больше и больше. Брать, отдавая взамен. — Ты в порядке? Нет, Саша далеко не в порядке. Трусова на грани срыва — внутреннего и внешнего. Ей надо сказать что-то, сформулировать, но слова не её сильная сторона. Она просто берёт ладонь девушки над ней и опускает ниже живота. Обрывисто и поспешно, потому что нет у неё терпения больше. — Пожалуйста. Аня не задаёт больше лишних вопросов — всё и так уже давно понятно.

Внутреннее горение

Олимпиада ознаменовалась точкой (не)отсчёта. Именно тогда соблазн, словно прокрался в самое нутро и, как прорастающие внутри соцветия, пустил корни глубоко. Настолько, что дышать становится больно. Это вовсе не Ханахаки. Потому что ощущения до такой степени реальны, что Трусова просыпается посреди ночи, лишь бы перевести дыхание. Отдышаться ей, конечно, определённо нужно. И в первые разы это даже удаётся. Всё до тех пор, пока сны не становятся регулярными — по несколько раз за ночь. И здесь становится не смешно. Чистое наваждение, преследуемое со времён Пекина. Сделать бы вид, что получится. Сделать бы вид, что не трогает. Сделать бы вид, что всё пустяк, который можно подавить в зародыше. — Что-то снилось? — спрашивает её обеспокоенно мама. — Ты, кажется, стонала во сне. Ой. — Страшный сон снился, — просто отвечает Саша, и отмахивается от всего. Трусову нельзя назвать наивной девушкой, и всё же она верила во многие вещи. Например, что между твОрог и творОг разницы как таковой нет. Ведь главное, что вкус от этого не меняется. Верила, что если достать одну сторону радуги, то можно на неё взобраться и покататься. Это, впрочем, не относится к жирафу, который эту радугу ел и забрасывался конфетами — в это как раз Саше верилось трудом. Верила Саша и в то, что всё зависит от желания человека — захоти он/а что-то от всего сердца — это случится (правда, пока, видимо, вселенная была глуха к её просьбам). И что солнце светит не всем одинаково, как молвила Брежнева, к сожалению, верила. Иначе как объяснить то, что у Трусовой при свете яркого солнца — одна туча и дождь в душе? И наконец, оказалось мало одного желания, ведь Саша по наставлению своей подруги — Алёны, которая втирала про исследования каких-то рабов науки тридевятого царства под названием: «ночное путешествие в мир грез и воздушных дворцов», исправила весь свой режим ночного покоя. — Обратись уже к психологу. — Спасибо, справлюсь. И она пыталась. Через не хочу и не могу Саша пыталась заснуть в 10 вечера. Но раз за разом просыпалась в 5 — и это по своему желанию. Всё, чтобы не видеть эти сны, которые как наваждение опускались яркой пеленой на её и без того непроснувшийся мозг. Но сны продолжали мучить её. И вновь ритм её внутреннего графика сломался. Не случилось «чуда» ни неделю спустя, ни вчера, ни сегодня. Она продолжала видеть то, что давало её воспалённое воображение. В своих твёрдых мыслях и идеях девушка уже давно не была уверена. Прозрения, как и мудрости не предвиделось. Поэтому Саша вычеркнула все перечисленные наблюдения и цели из серии «поспать». Начнёт с новой главы. Определённо. Трусова теперь верит... нет-нет, чистый факт: всякие исследования — не есть реальность, и она ко всем нормальным среднестатистическим людям не относится. Оборачиваясь назад, хоть Саше вообще больше не хочется оборачиваться, — она понимает, какой наивной и искренней была в своих желаниях. Надо было слушаться того самого героя-мыслителя с прошлого и бояться своих «хотелок», однако она послушалась всех. Всех, кроме него. Ведь кто же знал, что вместо золотого пьедестала, ей будет сниться... Впрочем, сны недалеко ушли, ей по-прежнему снится золото в руках, правда, немного завуалировано и совсем в неожиданной интерпретации. Так вот, хотелось бы ей, конечно, смотреть на мир свысока, но получилось лишь... — Ты опять летаешь в своих облаках? Да. И это совершенно не милые сновидения. Треш.

Цепочка вокруг её шеи

Щербакова накручивает её на палец и оттягивает на шее. А Саша надышаться не может, в груди спирает воздух, что не вдохнуть нормально и не выдохнуть. И это ощущение вздоха теряется на подходе к горлу. Оседает и комом встаёт поперёк. — Может, ты прекратишь? — вырывается у Трусовой наконец-то. — Издеваешься что ли? И Аня смотрит непонимающе, прищуривая глаза, пытаясь найти во взгляде девушки напротив ответ — какого же хрена тут происходит. А Трусова исподлобья сощуривается, мол только попробуй сейчас сказать хоть слово. — Что именно тебя напрягает? — Аня закусывает после этого цепочку в зубах, поигрывая бровями. — Знаешь, если не скажешь — я не смогу так больше не делать? У Саши в этот момент совсем выбивает почву из-под ног. И чтобы Аня прекратила вовсе не хочется — неосознанно Трусова проводит ладонью по шее, пытаясь найти несуществующее ограничение. Его нет, только в голове. И от этого так плохо и хорошо одновременно. — Тогда я не скажу, — шёпотом произносит Саша. И накатывает дай боже — причина её снов ясна, и она стоит перед ней. Но сами сны... Всё о чём думает Трусова, это как прекратить безграничный поток этих ярких кадров. Так и хочется спросить Аню: «Как это, быть такой в чужих снах?» Но откуда Щербаковой знать, если ей снится хоть что-то раз в год. И от этого хочется выть ещё больше. А в голове всё этот сон... Первый и, наверное, самый важный.

Нравится то, что видишь? И Саша знает, что ответ максимально прозрачен — нравится, конечно. А самое страшное, что даже взгляд отводить никуда не хочется. Настолько Трусова упала в своих же глазах, наблюдая за тем, как медленно Аня снимает с себя одежду.

Откуда было ждать этой беды?

Блять.

Если это самый плохой сон, то Саша просыпаться вовсе не хочет. Не потому ли Щербакова резко оборачивается и замирает. И чего же ты ждёшь, думает Трусова.

— Моей смерти? — спрашивает рыжеволосая вслух. — Ты хочешь моей смерти?

— Нет, я хочу тебя.

Проснись, очнись, приди в себя.

Не получается.

И просыпаться в лихорадке день за днём становится привычным делом.

Лучше бы ты молчала

Трусова смеётся, пытается шутить, лишь бы не думать о своих ночных приключениях, о снах. Хотя получается из рук вон плохо, с самого утра её план «вести себя адекватно, будто тебе не снится ничего странного в контексте эротики» начал давать сбой. Из разряда идиотских ситуаций стоит отметить момент, когда она ни с того ни с сего начала пялиться на руки Щербаковой. А на вопрос — всё ли в порядке с ней — гениальный мозг восходящей звезды выбрал самый подходящий, как ей казалось на тот момент, ответ. И нет, это не было что-то банальное, хотя сама банальность показалась нынче Саше лучше, чем то говно, которое она вытащила из своего рта. — Рабочие пальчики. Ох, чёрт возьми. Поэтому игнорируя первый пункт из списка адекватности, Саша перешла ко второму: «быть самой собой». И все было бы хорошо, не сделай она ещё один комплимент Ане. У мозгов Трусовой явно отличительные от хозяйки взгляды на пункт адекватности. Умей Аня читать между строк, ужаснулась бы всему невысказанному рыжеволосой. А ведь есть чему ужасаться. — У тебя глаза, как у собаки, — однажды серьёзно произнесла Саша после долгих переглядок с Анной. И в голове Саши всё казалось так красиво, так нежно. Ведь у собак очень красивые глубокие глаза, по мнению девушки. Знала ли об этом Щербакова — неизвестно. Впрочем, радовалась она этому сомнительному комплименту не особо ярко. Оказалось, у «русской ракеты» красиво бред звучит только внутри, а снаружи — же вызывает чувство мгновенного самоубийства. Ладно бы — единичный случай, но Саше становится страшно, когда ситуация повторяется. То, что случилось на днях рыжеволосая даже не может описать трёхэтажными матами. Щербакова не всегда показывает, а тем более — приносит на каток своих питомцев. Но в один из прекрасных дней девушка исправила сие недоразумение, и все фигуристки познакомились с новым членом семейства олимпийской чемпионки — Мёдом. Этому комочку счастья, была рада и взаимно по душе пришлась Саша, которая с яркой улыбкой, облизанная чуть ли не во всё лицо, выдала очередную порцию «абсурда». — Какой у него приятный язык, глаза и шерсть. Прямо как у тебя, — вроде бы логически закончила Трусова, не обращая внимания на острый взгляд хозяйки. — У меня нет шерсти. Блять. Ладно. Делать комплименты не сильная сторона вице-чемпионки олимпиады. Девушка уже поняла, что кататься она умеет лучше, чем флиртовать. И ей бы научиться хотя бы фильтровать слова, но от прирожденного упорства избавиться не получается.  Саша неожиданно для самой себя начинает с невиданным прежде рвением и завидной регулярностью доказывать — она умело управляется словами. И начинает она с утренних приветствий. Что лучше, чем комплимент: — Ты сегодня выглядишь чуть лучше, чем вчера! Да-да. Как же она была собой довольна, ведь Щербаковой поразительно хорошо шла толстовка чёрного цвета, подчеркивая её тонкость. Нет, она, конечно, всегда выглядела удивительно для Трусовой. Впрочем, Саша не всегда оказывалась дурой. Ну или Анну вконец достали эти «дружественные» комплименты, А возможно, что Щербакова и сама вошла во вкус. — Тебе говорили, что у тебя длинные руки? — Конечно, из-под земли достану, если что. Когда это случилось в первый раз — шок на лице Трусовой был неподдельным. И не от самого ответа, а от его наличия. Аня ответила ей. Ей ответила Анна. И единственное, что было в голове у Саши, её утренние действия, когда она в плену воображаемых замков, в самой гуще фантазии — заметила освежитель полости рта, обещавший ей: «Освещай своё будущее сверкающими зубами — и любой будет твоим» Любой не нужен, только Щербакова, подумалось на тот момент Александре. И теперь её мозг настолько закоротил, что она пришла к вполне логичному для себя выводу: «Видимо слоган — не пустой звук, раз Аня наконец обратила внимание». Но игра продолжалась. — У тебя такие волосы... чистые! — позже в тот же день, с широкой улыбкой, прозвучал на льду очередной комплимент Трусовой. — Ага, мыла шампунем «жумайсынба», очень рекомендую. Когда Щербакова удачно шлифовала свои выступления — что на тренировочном катке, что на выступлениях — у Саши от простого наблюдения захватывало дух. Как бы она не трясла головой, в попытке убрать этот гипноз. Или что с ней делала Аня? Ведь как бы не старалась отвлечься, из головы не уходили мысли — навязчивые ночные силуэты. Будь проклято освещение сейчас в «Хрустальном». Будь проклята волшебная музыка, под которую сейчас двигалась Щербакова. Аня казалась сейчас чем-то запредельным, не из мира сего. «Русская ракета» на фоне всей атмосферы прямо сейчас теряется. Сон или явь уже неважно. Важно, что они здесь — Саша и Аня. И куча других людей, тренеров и спортсменов. Ой, всё равно. Привести Трусову в чувства, вернуть в реальность, удаётся только Тутберидзе с её командным голосом. Та явно не разделяла восхищение Саши, словно градом выливая замечания Ане. А Саше хотелось возмутиться, как-то заступиться и защитить Щербакову. Но слава всем Богам сверху, как только она во время глубокого вдоха открывала рот, ловя взгляд главной королевы этих земель, так тут же пыл её угасал настолько, что сделать обратный выдох казалось невозможным. Однако есть за что благодарить эту суровую женщину, она помогала ей не уйти в так называемое «Царство Морфея». Неизвестно, что сделала бы фигуристка, будь они здесь только вдвоем. Правда, хорошие новости на этом заканчиваются. Трусова-то не так грациозна в контроле самой себя.  — Ты молодец, сделала этот четвертной удивительно быстро! — погодя немного, Саша добавила: — быстрее, чем вода в унитазе! И последний штрих неумелой в словах рыжеволосой художницы стало: — Ты так красиво расплываешься в моих глазах... — Саша, вот скажи честно, тебе дали язык, но забыли инструкцию по правильному применению? — не выдержала всё-таки Аня после тренировки. — Хочешь научить меня работать языком? Люди скажут сумасшествие, Саша скажет — шедевр на миллион долларов. А Щербакова молчит, поджав губы. Но на лице играет кривая усмешка.

Месть

Люди смеются — такая вот важная информация, которую Саша пытается уложить в своей голове. Смеются и улыбаются, улыбаются и смеются — только Трусова себе места найти не может в этом круге прекрасных улыбок и доброго настроения. До поры до времени. А потом щёлкает. Она не помнит, чтобы кто-то пошутил — слишком уж была отвлечена на улыбку Ани, которая перед глазами теперь стоит, хоть ставь на рабочий стол. Ставь и смотри ежесекундно, впитывая весь этот эмоциональный спектр. Но Щербаковой этого, будто мало — она хихикает и ухмыляется. Хихикает. Приехали. Этот звук Трусова слышит не в первый раз, но сегодня всё иначе. Это не та Аня, которая от чьей-то глупой шутки во время шоу заливается смехом. Это Аня, которая вдруг смеётся с того, как Саша морщится во время попытки надеть коньки. И что смешного, так и подрывает Сашу спросить у подруги. Но слова не формируются в единое — цельное — предложение — руки так и зависают в тщетной попытке завязать хоть какой-то узел из шнурков. Это явно продуманная месть. Накрывает мгновенно. Тупые, абсолютно тупые фантазии — тут как тут.

Саша вообще-то не из этих... тех самых. Но Щербакова достаёт верёвку — реакция Трусовой мгновенна. Это как из того мема, вспоминает девушка, но только — это жизнь.

Сон.

Количество собак Трусовой здесь вовсе не имеет значение, как и количество её поводков в доме. Потому что это Аня — та, которая в реальности бы такого явно не сделала.

Рыжеволосая сглатывает.

Или сделала бы?

— Тебе помочь, Сашенька? — ухмыляется Аня. — Да, свяжи меня, — вырывается у Трусовой. — То есть... Думай, думай, думай. — Завяжи? — подсказывает Щербакова, на лице которой на мгновение отразилось беспокойство. — Меня. Нет, это никогда не закончится. Но они делают вид, что всё хорошо. Щербакова опускается на одно колено и плавно отодвигает руки подруги. И как это всё у неё так плавно получается, даже в этом абсолютно, казалось бы, простом деле. Аня смотрит снизу вверх, замечая замершую в немом восторге Сашу. — Если чего-то хочется, то нужно лишь попросить. — Не понимаю о чём ты, — во рту Трусовой пересохло, ей срочно нужно было убегать, а не стоять здесь, как загнанный в ловушку зверь. — Как знаешь.

Скажи прямо

  Трусова была напряжена после долгого, бесконечно дрянного и утомительного дня. В своей серости, удивительно наполненной впечатлениями с одной особой. Если добавить сюда выговор от тренера, будто только сегодня у Саши прыжки низкие, обороты недокрученные и недостаточно обаяния. — Особенно сегодня! — с Этери Георгиевной спорить себе дороже. Саша, в очередной раз вздыхая, устало возвращается к своим мыслям, где действующая олимпийская чемпионка яро доказывает свои умения, наглядно и упорно приковывая внимание Трусовой к себе. Совмещать реальную жизнь с фантазиями становилось всё труднее, труднее становились и их непонятные отношения с Щербаковой. Сил терпеть насмешливый взгляд, лишнее движение, а главное примечать каждую деталь, — не было. Не говоря о том, что её видела Саша чаще чем кого-либо в своей жизни. Чаще чем отца. Чаще чем мать. Чаще чем... своих собак. Следовательно день ото дня всё моральное захватывало и влияло на физические данные. Каждый раз, когда она смотрела на Аню, и видела вместо неё — Аню не из своих фантазий, — которая была роднее, теплее, влажнее... Упс. В общем, Аню из жизни — Трусова хотела убиться о лёд головой. Или пройтись лезвием конька по своей шее наконец. И дело с концом. Если бы это помогло только. Ей ведь действительно нужна помощь. Однако правда такова, что даже на том свете Аня достала бы «русскую ракету». И будто в воду глядела Щербакова со своим «из-под земли достану, если что». Благо Саша не собирается проверять на прочность эту способность Анны, которой, казалось, пробиться к самому Аиду с требованием освободить Трусову — как пожелать фанатке «доброго дня», или прочитать её сообщение наконец. Девушка не сомневалась, в ад она собирается как раз из-за этих снов. С главным ангелочком России. И вообще-то эта мысль ей очень прельщала. Опять же зависнув, Трусова даже не заметила, что возле неё в раздевалке положили батончик со злаками. — Это что? — Ты не ешь. Хоть что-то. Щербакова присаживается рядом с Сашей, смотрит под ноги себе и неловко пододвигает «презент» чуть ближе. Ровно в тот момент, когда их пальцы соприкасаются — едва — Трусова дёргается как ошпаренная. Даже если она попытается, то не сможет прожевать это всё. — Саш, — Аня пододвигается ближе, едва ли касаясь губами уха Трусовой. — И всё-таки мы поговорим о той ночи?