Письмо из Нурменгарда

4 Марта, 1945 год. За окном светало. Мелкий дождь моросил, изредка попадая в камеру. Мрачное и влажное помещение было обустроено совершенно обычно для узников Нурменгарда – австрийской тюрьмы, созданной тем человеком, что находится в этой камере сейчас. Тишина... Слышны только звуки падения капель, стекающих по холодному камню потолка и стен. Солнце ещё не поднялось, но небольшой пучок его лучей просачивался сквозь толстую решётку на окне. В дальнем правом углу, где стояла холодная каменная скамья длиною в фут, послышалась возня, и хриплый кашель разрезал тишину, нарушив звенящее молчание окружающей тишины. Силуэт, что лежал на той самой скамье, ещё раз прокашлялся и, еле поднявшись, подошёл к двери, по ту сторону которой висел большой железный замок. Человек постучал в дверное окошко, придавая не мало усилий, чтобы не упасть от слабости. Тишина... Узник постучал ещё раз – опять нет ответа. Но тут послышались отдалённые, шаркающие шаги. Крохотное окошко открылось, и Белый Лис, служащий спецотряда Аненербе, грубо гаркнул, в ярости сверкая глазами от того, что ему не дали поспать: "Чего тебе?" Заключённый, еле держась за торчащий в стене выступ, прошептал только отдно слово: "Пить...Кха-кха..." — и закашлялся. Стражник недовольно закрыл дверцу окошка, а следом послышался звук удаляющихся шагов. Человек повалился на пол. Немытые белобрысые волосы с прядями седины рассыпались по полу. Он лежал и смотрел вверх, пока, вдруг, что-то яркое, словно пламя, не вспыхнуло где-до слева и не исчезло снова. Только какой-то маленький огонёк потихоньку опускался, кружась в воздухе. Позабыв о своей жажде, мужчина резво вскочил на ноги и схватил огонёк. Приглядевшись, он открыл рот от изумления: в его ладони лежало огненно-алое перо феникса. Внезапно оно вспыхнуло в руке у мужчины, но ни капли не обожгло. Вместо пера оказался свиток. В недоумении заключённый раскрыл его: внутри оказались перо и пустой пергамент. Лист, в который всё было завёрнуто, оказался полностью исписанным уже знакомым ему тонким косым почерком. Сердце узника пропустило удар, а вголове мелькнула догадка: "Он?.." Слабые руки то и дело роняли письмо, но мужчина всё же справился и смог раскрыть его. Перед глазами замелькали строчки знакомого характера, от чего в груди у этого человека всё сжалось: "Здравствуй, Геллерт!... посмотрел мне в глаза... преданность... молил о прощении... что между нами было... твой, Альбус". Высохшие и потрескавшиеся губы шептали слова. Геллерт Гриндевальд перечитал письмо снова. А потом ещё, и ещё, пока до него не дошёл смысл: "Он всё ещё любит меня..." И горькая правда навалилась на него: четыре года они не виделись, а уже так хочется вернуться и оказаться рядом с этим человеком. Просто физически быть ближе к нему. Но тут очередной раз послышались шаги, и Белый Лис, отворив окошко, отдал в руки Гриндевальда небольшую грязную миску с не самой чистой водой. Окошко закрылось. Геллерт, который при звуке шагов спрятал пергаметы и перо под одежду, снова их достал. Что писать? Как отвечать на такое откровенное письмо? Мысли путались, но всё же он соображал и, опустив руку на пергамент, стал выводить острые, как иглы, но такие же тонкие и косые буквы, как у Дамблдора. Все они как бы сами за себя говорили, что пишет человек действия, готовый в любой момент рвануть в бой. Вначале буквы хромали, постоянно "падали" – Гриндевальд уже очень давно не писал писем, – но потом они стали выравниваться и превращаться из каракуль в ровные строчки: "Альбус! Благодарю тебя за поздравления. Я сам уже давно забыл о своём празднике, теперь для меня этот день один из таких же мучительных, которые я просиживаю здесь, в Нурменгарде. Мне очень приятно знать, что ты помнишь обо мне. Твои слова меня тронули. Я и не представлял, что так много значу для тебя. В тот раз, когда глянул на прощание тебе в глаза, я действительно просил прощения у тебя. Но не за свои дела и преступления, а за то, что бросил тебя одного. Я видел, как ты горел чувствами ко мне, но для меня в первую очередь важнее было наше дело. Ночи, что мы с тобой провели вместе, для меня были лишь бонусом, приятным подарком, приносящим удовольствие в мою жизнь. Я очень сожалею о том, что ввёл тебя в заблуждение. Я был молод и не знал, что правильно, а что нет. Мне казалась, что наша не братская близость – это неправильно, "плохо", как внушало наше общество. Но это не умаляло то удовольствие, которое я получал, проводя время с тобой, обсуждая наши замыслы и планы. Я соскучился по тем временам. Здесь, в тюрьме, как ты навряд ли знаешь, люди часто предаются воспоминаниям. И я не исключение. Идеология, что мы создали, поглотила умы людей. От одной мысли о том, что я сделал, мой разум переполняется торжеством, а кровь начинает закипать. Я уверен, меня не забудут. И я надеюсь, что моя мысль поселилась в головах людей надолго. Потому что это ради общего блага. Альбус, я немногословен и не могу описывать всё также красочно и эмоционально. Но я прямо говорю тебе, что скучаю по проведённому вместе с тобой времени. Не знаю, увидимся мы или нет. Геллерт". Бросая косые взгляды на дверь, Гриндевальд свернул пергамент в трубочку и, вложив в него перо, которое не нуждалось в чернилах, засунул в одну из клеток решётчатого окна. Свиток тут же загорелся ярким пламенем и исчез, оставив после себя лёгкий запах гари. Узник ещё долго смотрел на то место, где недавно лежало письмо. Странные мысли прокрадывались в его голову. Геллерт быстро сунул руку с зажатым в ней письмом Дамблдора за шиворот. Теперь взгляд его был устремлён на возходящее солнце и алое небо. Дождь закончился, оставив после себя запах сырости на голом камне.