Про одного учителя литературы

      Где-то в замоскворецком районе Москвы жил один учитель литературы.       Учителя этого звали Львом Николаевичем. Звали его так все вот уже как сорок лет его преподавания, а до этого у него было приставучее липкое прозвище “Лёвчик”. Дальше же так его нежно продолжила называть только его первая (и единственная, но ныне покойная) жена.       После смерти супруги он жил один на шестом этаже дома в спальном тихом районе Замоскворечья.       Вечерами, возвращаясь из школы, он садился на кухне за обеденный стол и под светом яркой настольной лампы читал. Иногда, под особое настроение, отдавал предпочтение Булгакову или Чехову, но чаще, конечно, его выбор останавливался на Достоевском и Гоголе – они ближе к реальной жизни, к тому же неплохо помогали держать в голове школьную программу.       Его покойная жена не любила Достоевского.       “Он пишет слишком грустно, Лёвчик”.       “Он пишет про реальную жизнь, душа моя”.       Ближе к ночи, когда сильно холодало (близость района к реке давала о себе знать) и улицы пустели, Лев Николаевич выходил во двор, чтобы бросить взгляд на темное полотно неба (звезд в черте Москвы не видно) и, лишний раз в этом убедившись, возвратиться обратно.       Уже дома он ставил чайник на плиту, параллельно дочитывая главу, или повесть, или басню, или стихотворение. Долго пил кипяток – без сахара, но с медом, травами и засушенной цедрой апельсина, как еще в молодости научила делать его жена.       А после полуночи Лев Николаевич уже садился за проверку тетрадей – раскладывая тетради на три стопки (русский язык, литература и этика – в их школе ноу-хау с новым классом гуманитарно-этической направленности), и кропотливо изучал работы своих учеников.       Начинал всегда с этики (как с самого нелюбимого и непонятно зачем введенного в школьную программу), а заканчивал сочинениями по литературе (как самого любимого).       Лев Николаевич иногда тихонько посмеивался себе под нос с отчетливой горбинкой над неумелым детским максимализмом в оценках морально спорных персонажей и всегда размашисто оставлял свой комментарий в конце таких сочинений.       Но никогда не критиковал. Ему нравились нестандартные мысли.       Желтоватый яркий свет от лампы падал на тонкие белоснежные листы тетрадей, отражался в стеклышках его очков, и ему приходилось сгибаться над каждым сочинением так, будто именно это сочинение – гениальнее и интереснее всех предыдущих.       Впрочем, для Льва Николаевича так и было.       Он каждый день проверял допоздна тетради, пока не убеждался, что правильно поставил оценку каждому своему ученику. А после наливал еще один стакан кипятка (стакан тяжелый, граненый, с толстым стеклянным дном), выпивал залпом и, наконец, ложился спать.       Сны Льву Николаевичу не снились вот уже как десять лет (после смерти его жены), а может и снились, просто он перестал их запоминать.       По утрам он не завтракал. С детства как-то не сложилось такой привычки. Только выпивал чашку крепкого черного чая (иногда кофе). А порой он мог сорвать веточку чабреца, что рос в горшке на подоконнике, чтобы бросить ее в чай в учительской и угостить этим чаем коллег – и тогда такой день становился особенным.       На школьных переменах его кабинет никогда не пустел. К нему обязательно заглядывал кто-то из детей (что из курируемого им класса, что и из тех, где он просто вел уроки русского и литературы) обсудить написанное сочинение, прочитанное произведение, просто угостить его сладкой выпечкой, накануне приготовленной мамой, или же (что было чаще всего) попросить его что-то рассказать.       И Лев Николаевич всегда рассказывал. О том, как сам когда-то был молодым и беззаботным, как учился в школе в этом же районе (но вот только ее уже давно снесли), как зачитывался Толстым, Пушкиным и Тургеневым. И, само собой, ненавидел свою учительницу по математике, что отбирала у него книги на своих уроках, не давая их читать (дети на этом моменте всегда смеялись и заговорщицки переглядывались друг с дружкой). О том, как учился в московском филфаке несуществующего ныне государства, и студентом ездил во Владивосток по транссибирской магистрали, откуда сохранил тяжелый стеклянный граненый стакан (сейчас такие нельзя уже нигде купить), пару ракушек с моря и познакомился со своей будущей женой, как они читали ночами друг другу по памяти стихи Блока и Мандельштама, а за окном поезда проносились невыносимо живописные просторы, поля, леса, горы, бескрайняя Сибирь и высокое небо. А еще о том, как важно много читать, чтобы чувствовать и понимать этот мир.       “А вы понимаете?” – обязательно спросит его какой-нибудь восьмиклассник с широко распахнутыми живыми глазами.       “Нет, ребята. Я ничего не понимаю в этой жизни, но очень стараюсь понять и поэтому много читаю”, – сдержанно отвечал Лев Николаевич, и на его лице неизменно появлялась тень от улыбки полной светлой грусти.       Вечерами, когда уже возвращался домой, он всегда шел чуть медленнее, идя широким неторопливым шагом, смотря на полное красок закатное небо над собой. Глубоко вдыхал в себя воздух – что неизменно пах вечерней свежестью, влажностью от реки и сладкой сдобой от пекарни напротив.       А уже дома он садился на кухне за обеденный стол и под светом яркой настольной лампы читал. Иногда, под особое настроение, отдавал предпочтение Булгакову или Чехову, но чаще, конечно, его выбор останавливался на Достоевском и Гоголе – они ближе к реальной жизни, к тому же неплохо помогали держать в голове школьную программу.