Ночь перед Рождеством, но без чертей и прочего непонятно чего

Последний день перед Рождеством начался, когда за окном ещё было по-предрассветному тёмно-синее небо, раздавался приглушённый галдёж крестьян, а я проснулась от стука в дверь. Саша ещё спал, я вылезла из под одеяла, дрожа от холода, обулась и, завернувшись в пальто, пошла в стылые сени, отворила дверь. На пороге стоял Тесак и поодаль четверо крестьян. Размыто он пояснил, что все они «до госпожи доктора» и, судя по всему, с какими-то пустяковыми болячками. Делать нечего, велела отвести к моему сараю и пошла одеваться по-человечески. Хорошо начинается сочельник, ничего не скажешь, а главное – в восемь, чёрт возьми, утра. – Не спиться им с утра пораньше, – бурчала я, застёгивая ворот рубашки и недовольно поглядывая на красновато-сиреневый след чуть ниже уха, оставленный Сашей ночью. Я, впрочем, в долгу не осталась и царапнула ему шею до самых ключиц. – Ну и стерва же ты, Ленка, – а теперь он стоит рядом со мной и рассматривает тонкую красную полоску. – Что прикажешь теперь с этим делать? – А мне с твоими художествами? – я, строя обиженное лицо, глянула на него через зеркало и ткнула себе в шею. – Ты дуру-то из себя не строй, платок повяжешь и всего делов, – ответил Саша с таким лицом, будто его обвинили во всех смертных грехах, но глаза у него смеялись. – А ты не прикидывайся идиотом, воротник подними. Ну-ка, давай сюда галстук. Мне хватило тех неполных двух месяцев, что я замужем, для того, чтобы научится отличать фальшивые эмоции Саши от настоящих. Когда он старательно нацеплял на себя маску какого-нибудь чувства, глаза у него начинали часто моргать, да и движения становились нервными. Никто этого не замечал, а я видела эти почти прозрачные признаки. Вот как сейчас, когда он не по-настоящему обижается на меня – галстук у него никак не завязывался. – Перестань дуться, вижу ведь, что не злишься, – сказала я, затянув наконец узел, и подняла ворот рубашки. – Вот и не видно ничего. Кстати, Саша, спросить хотела, замужние девушки колядовать ходят? – Не знаю, как-то не задумывался, – ответил он, собираясь выходить и на ходу целуя меня. – Ты у Даны спроси, а я пошёл. И ты ступай, лечи там всех поскорей. Ладно уж, зайду к ней потом.

***

Болячки у крестьян и впрямь ерунда какая-то. Я вырвала зуб у одного мужика, у другого достала занозу из под ногтя, дала сыну взрослой крестьянки отвар от кашля и отпустила их на все четыре стороны, а они мне незаметно подложили на стол каждый по сколько-то копеек. Я сгребла их в карман и пошла к Дане. Раньше я колядовать ходила, а теперь задалась вопросом, смогу ли в этом году. В традиции, связанные с колядованием и всякими гаданиями, я особо не вникала. Колядовать ходила просто за компанию с Даной ну и потому, что петь любила. И, чего греха таить, чтобы принести домой мешок со всякими паляницами, конфетами, калачами, а, если повезёт, и здоровым куска какого-нибудь мяса.

***

Долго я стучала в дверь, слыша из дома женские крики, пока наконец не показалась встревоженная Дана с кожухом на плечах. – Не вовремя вы, Елена Леопольдовна, – взволнованно сказала она, оглядываясь на крик матери: «Дана, воду неси, живей!». – У нас там баба никак разродиться не может, мне идти надо. – Да погоди, – я удержала дверь рукой. – Дай хоть в сенях посижу. Она помялась, но, услышав очередной зов матери, пропустила меня. – Ладно, думаю, недолго осталось.

***

Минут двадцать я сидела в холодных сенях на лавке, а потом Дана позвала меня в дом. Мать её, низенькая и толстая старушка, всегда рада была меня видеть и каждый раз начинала суетиться, когда я приходила. Приветствуя меня, она успела поругать Дану, обозвав беспутной, за то, что она оставила меня в сенях, и отнесла таз с водой женщине с младенцем, лежащей за плотной занавеской. Дана, не обратив внимания на слова матери, потянула меня к себе в комнату за перегородкой. – Глядите, Елена Леопольдовна, – она достала два цветастых платка из сундука. – Какой ко мне лучше? – Вон этот, серый. Дан, а я колядовать могу пойти? Я ведь замужем, а ходят, я видела, только девки. – Отчего ж не можете, идите. Этот, говорите, лучше? Тогда этот вам, дарю, – она протянула мне большой красный платок с пёстрыми цветами. – Ой, спасибо, красивый какой! – я радостно подскочила к заляпанному зеркалу, крутясь. – А я-то без подарка… – Елена Леопольдовна, – Дана смущённо опустила глаза и присело на лавку. – Вы лучше вместо подарка… вы Александра Христофоровича попросите чтобы он отпустил Тесака с нами колядовать. Пожалуйста, вы ведь всё можете, я знаю. А то… – А то что? – я подошла и посмотрела на её опущенное лицо. Кончики ушей у неё налились тяжёлой краской. – Не спрашивайте ради бога, просто попросите и всё… – Так и быть, я попробую. Ну, до вечера. Я пошла в участок. И раньше слухи ходили, будто не глава полиции всем в селе заправляет, а жена его. Нет, Саша, конечно, советовался со мной в тех или иных вопросах, но не более. Я в его дела не мешалась, но просить его о чём-то никогда не боялась – слишком сильно он меня любит, чтобы, не дай Бог, в чём-то отказать.

***

Сижу, никого не трогаю, пишу отчёт, в душе надеясь закончить как можно быстрее, чтобы вернуться домой не слишком поздно. Перед Рождеством всё село как нарочно взбесилось, пошли мордобои да кражи – и это ещё только сочельник! Вдруг врывается в участок красная с мороза Лена, пуская вслед облака пара из двери. – Тесак, выйди на минутку! Пожалуйста,– говорит, запыхавшись. – Как это понять, «выйди»? – недовольно спросил я, впрочем, Тесака только и видели. – И с какой стати ты указываешь моему помощнику, а? – А с той, что я – твоя единственная и любимая жена, если помнишь, и я ему не указала, а попросила. – А он и рад, – я усмехнулся. – Случилось чего? Лена подошла и, убедившись, что в окна никто не глазеет, боком села ко мне на колени и обняла рукой за шею. Я знал, что она так делает только тогда, когда хочет меня о чём-то попросить. – Саш… – Ну что, моя милая, на этот раз? – я погладил её по колену. – Можно я тебя попрошу об одной вещи? – Проси. – Обещай, что выполнишь. – Ты меня пугаешь, говори уже. – Отпусти Тесака сегодня колядовать, – выдохнула Лена и начала тараторить дальше: – Ты ведь ему ни одного свободного дня не даёшь, а тут я всего на один вечер прошу. Ради меня, пожалуйста, Саш, клянусь тебе, он завтра же будет здесь… – Да не суетись ты, – я устало потёр висок. Только начало дня а в голове уже начинает тянуть. – Всё равно я собирался его отпустить, а даже если бы не собирался, я ещё не совсем сумасшедший, чтобы не выполнить твою просьбу. Только ради бога – не позволяй ему ничего лишнего. И сама тоже аккуратней. Парни такие пошли – напьются, не посмотрят, что ты моя жена и… – Да ты за кого меня держишь? – процедила она, сверкнув зло глазами. – Я шучу, прости. – Шутит он! – она вырвалась у меня из рук. Мне с этого стало очень забавно. – Что я, по-твоему, постоять за себя не в состоянии? Разве не помнишь, как я двоих парней, что сватались, чуть ли не силком из дома выставила? – Ещё бы, – ответил я, еле заметно улыбаясь и глядя в отчёт, которому, видно, не суждено быть дописанным так просто. – Жена мне досталась боевая, за то и люблю. – Так отпустишь? Я помолчал пока Лена снова положила руки мне на плечи. Как же хорошо, что характер у неё отходчивый. – Да идите уж, чёрт с вами. – Вот спасибо, дай я тебя поцелую! Я закатил глаза, но всё же подставил ей своё лицо.

***

Поздно вечером я вышла на улицу. Последний день перед Рождеством прошёл. Снег скрипел под ногами, освещаемый луной. До того светлая ночь, что фонари и не думали зажигать. Парни и девушки ходили под окнами, пели, катались на санях с гор, кидались снегом, таскали мешки с наколядованным добром. Счастливый народ! Тесак стоял у плетня, глядя на собравшихся вдалеке девушек. Он сменил свою дурацкую шляпу на высокую серую казачью шапку и достал где-то новый полушубок. Узнать его было бы трудно, если бы он не был такой высоченный. Я подошла к нему сзади и слабо ударила по плечу. – Олена Леопольдовна, напугали, – он сдвинул шапку на затылок. – Я тут… спасибо сказать хотел. Ну, что вы Александра Христофоровича уговорили. – Это далось мне легко, но завтра, имей ввиду, ты должен быть в участке. Мой благоверный дал мне наказ за тобой поглядывать. Ну, что ты так смотришь? Ничего особенного, но в шинок не пущу, так и знай. – Да я и не думал даже… – Не думал он… Ладно уж, пошли, все ждут.

***

Зашли всей компанией ненадолго на всенощную и вскоре убежали колядовать, как, впрочем, и большинство пришедших в церковь. Пели много, у меня даже горло заболело. Мешок мой был почти до половины набит; всякий так и норовил спросить: «Чего ж мужа с собой не взяли? Не боязно одной-то?» Я старалась не замечать какого-то явного подтекста и махала на них рукой. Немногие могли сразу узнать меня – я была в подаренном Даной платке, – выдавало только моё городское пальто, которое Дана предлагала мне сменить на кожух, но взять ещё и его у неё я не могла – мал будет. Обещалась после праздника подарить ей новый платок. Один раз нас даже зазвали посидеть в хату, выпить чаю. Зашли, неудобно было отказаться. С трудом уселись за кривым столом. Хозяйка накормила нас паляницами с салом и дала ещё с собой. Муж её, видавший виды старичок, рассказывал всякие (в том числе не совсем приличные) истории и каждый раз просил девушек закрыть уши. Самые смелые не закрывали и в результате краснели и громко хохотали. Когда вышли из хаты, спели ещё пару песен и засобирались расходиться по домам. С Даной я простилась, но ненароком подглядела такую картину: за хатой она прощалась с Тесаком, он полез в карман, оглядываясь по сторонам, и протянул ей расписной пряник в виде рождественского колокольчика. А она, прижав подарок к груди, рукой махнула на себя, чтобы он наклонился, быстро клюнула его в щёку и убежала домой. Вот теперь мне всё ясно. И почему Дана смущалась, и почему Тесак так разоделся. Я подождала немного, пока он выйдет из-за хаты, и объявила погромче, будто бы для всех: – Батюшки, второй час! Пойду-ка и я, – потом обратилась только к Тесаку, который уходить что-то не спешил, и усиленно прятал от меня взгляд: – Завтра чтоб к полудню как штык был в участке. Не то начальник твой и мне и тебе головы снимет. А с ней, – я заговорила тише и кивнула за хату, где минутой ранее была моя подруга, – надеюсь, у вас всё не просто так. Тесак замялся и отвёл взгляд, желая что-то сказать, видимо, в своё оправдание, но что я не понимаю что ли? Подманила его к себе и полушёпотом сказала: – Тайну сохраню. Да только гляди: обидишь её – за каждую слезинку ответишь. Он так и не нашёлся, что мне ответить, и я, взвалив мешок на плечо, пошла домой. Я всё прекрасно понимаю. Оба они ещё молодые. А Дана красивая: темноволосая, с умными серыми глазами. Единственным изъяном её была горбинка на носу, да и та не портила её светлого и доброго лица. А характер у неё мягкий, спокойный, понимающий. Отчего такую не полюбить? Дана относилась к тому редкому типу девушек, которые если полюбят кого, то раскроются для этой любви сполна, полюбят на всю жизнь, стерпят все тяготы, чтобы любовь эта жила, за любимым на край света пойдут, – это я понимаю, сама такая. Если наш с ней разговор затрагивал тему любви, она краснела и отказывалась об этом говорить. Теперь уж мне ясно, почему.

***

– Саша, не спишь? Из сеней я сразу направилась в кабинет, где горел огонёк свечи. Саша сидел за столом и исписывал какой-то листок. – Тебя дожидаюсь. Как погуляли? – Спроси лучше, что наколядовала, – весело ответила я, привалившись спиной к двери и зубами стягивая рукавицы. – Пойдём, покажу. Да брось ты свою работу! – я взяла мужа за руку и потащила вон. На стол я с сашиной помощью вывалила четыре паляницы (одну, правда, надкусанную – есть на морозе захотелось), шмат сала, завёрнутый в тряпку, два пирога, щедро украшенных тестяными листьями, цветами и скрученными из двух полосок жгутами, несколько конфет в шуршащих цветных обёртках и связку бубликов. – А я ведь не ужинал, – усмехнулся Саша. – Ну так давай, сама с голоду умираю, – я обрадованно скинула пальто. – Самовар поставить? – Да ну его, давай водки лучше. Я согласно кивнула, полезла в шкаф за стаканами и бутылкой, а Саша отрезал от пирога два больших куска и разложил по тарелкам. – Дай Бог, чтобы каждое Рождество такое было, – сказала я и чокнулась с Сашей. – Только в следующий раз ты со мной пойдёшь. – Не люблю я это всё, – ответил он, выпивая. Я вопросительно склонила голову. – Не был никогда, а с народом надо расстояние держать, а иначе авторитет пропадёт. – Да тебя боятся уж все, а будешь к народу ближе – глядишь и любить станут. – А работать как? И так сегодня за себя и за Тесака всё делать пришлось, – мне на секундочку стало его его жаль, он ведь работал с самого утра. Вот чем дался Тесаку этот вечер. Пусть завтра только попробует халтурить. – Устрой себе выходной, тебе ведь ничего не стоит, – я зевнула. – Подумаю. Да ты спишь совсем, пойдём-ка. Со стола убирать не стали – утром доедим.