Запретный Плод

      Он опасен. Об этом кричало всё моё существо, стоило мне увидеть Мехмеда хотя бы издали, занятым разговором с визирем или просто куда-то спешащим. Мне хотелось съежиться в комок, стать незаметной тенью, ловко шмыгнуть в заросли диких роз, лишь бы наши с шехзаде пути не пересеклись на дворцовой дорожке. Лишь бы вновь не попасть в плен этих искрящихся бешеным огнём чёрных глаз.       Непредсказуем и тёмен. Умён и хитёр. Больше не тот вспыльчивый жестокий мальчишка, злой на весь мир. Больше нет… Дерзкий и глупый котёнок вырос в свирепого и величественного тигра, полного гордости и достоинства. Он всё также жесток… можно не сомневаться. Хищную породу не сломить и не превратить в травоядный скот по взмаху руки. Но больше не столь беспечен.       Мы стояли плечо к плечу, устремив взгляды в прекрасное творение хоть и не рук Мехмеда, но его ума. Великолепный уголок сада, прирученный, ухоженный. Место покоя и умиротворения. Союз красоты, созданной человеком и природой.       Я слушала его голос, тихий и властный, смотрела украдкой на благородный профиль: высокий лоб, прямой нос, острые скулы и тонкие жесткие губы. В чертах гордость и печаль, и речи завораживают редкими моментами откровенности.       Он говорил о себе, о том, что пережил в изгнании, как много осознал и выстроил нового себя.       «В её чистых глазах не было ненависти, даже к такому, как я… и это стало для меня откровением».       Он повернулся, наши взгляды встретились, и мою кожу поразил озноб. Смущение и благодарность волной света разлились в душе, я сумела улыбнуться, с трудом выдерживая томный и обжигающий взгляд шехзаде. Что-то внутри меня умоляло не верить, на языке появлялся приторный привкус лукума, удушающий сладостью, прошлые заслуги Мехмеда наталкивали на мысль о притворстве и вранье, о маске учтивости, надетой на искаженное прежней злобой лицо. Я некстати вспомнила тот колючий надменный взор и жестокую улыбку, а ещё запах аромамасел и благовоний… душный… мерзкий.       Отвела глаза, незаметно сглотнув, но почувствовала внимание, прикованное к моему профилю, скользнувшее по изгибам шеи и плеч в тех местах, где подаренная шехзаде шаль касалась моей кожи.       Его энергия подавляет, гипнотизирует, как взгляд змеи воздействует на испуганную попавшую в ловушку мышку. Но вместе с тем и притягивает, заставляет стоять на месте, пусть и дрожа от волнительного возбуждения: смеси стеснения и любопытства. Рядом с ним я теряю покой, но мне нравится это ощущение.       Мехмед вдруг делает шаг, встаёт мне за спину почти вплотную, и я замираю, в страхе и предвкушении одновременно.       — Позвольте, я немного иначе закреплю вашу шаль. Мне кажется, так будет ещё красивее.       Его голос у самого уха… колдовской, будоражащий. Я чувствую стыдливость, словно обнажена перед ним, инстинкты просят отойти или прикрыться руками, невесомый шелк цвета сочной травы покалывает ключицы. Я знаю, что прекрасна в подаренной шали, что она выгодно подчёркивает цвет моих глаз и прелестно оттеняет кожу. Мехмед был прав, когда писал, что ни одна другая женщина во дворце не способна по достоинству оценить красоту и роскошь этой вещи. И сдержанный блеск удовлетворения в его глазах был наилучшим комплиментом.       — Хорошо… — собственное хриплое согласие, и всё внутри сжимается в горячий пульсирующий комочек, когда шехзаде аккуратно проводит ладонью у моей шеи, убирая в сторону прядь волос. Затем другую. И третью. Это можно было сделать разом, очень быстро и даже небрежно, но он не спешил, словно наслаждаясь каждым прикосновением, смакуя момент. Дыхание предало, участилось, моё сердце забилось быстрее.       Всякий раз, как его руки приближались к моей коже, внутри всё замирало, требовало… жаждало узнать, горячие ли они, грубые ли у него пальцы или всё же нежные…?       От груди к лицу поднималась волна жара. Как будто от стеснения, а как будто и не только… И это пугало, выбивало почву из-под ног. Я старалась не дрожать, но не выходило, и он, наверняка, замечал…       Закончив с волосами, Мехмед стал по-новому закреплять шаль. Теперь его руки окружали меня, почти обнимая. Скользили по шелку у самой груди. Мне всё время казалось, что он сейчас дотронется до обнаженного участка кожи, но этого не происходило. Шехзаде сохранял дистанцию, балансировал на грани, пробуждая запретные фантазии в голове, заставлял желать касания… И даже воспоминания двухлетней давности, приносящие столько страха и неприязни, вдруг выцвели и больше не имели власти, хоть рассудок отчаянно хватался за них.       Власть была полностью в руках Мехмеда… на кончиках его ловких, бледных, аристократически изящных пальцев.       «Почему я так волнуюсь? Он же просто поправляет шаль… даже не касается, не переступает грани дозволенного…».       Но стоило об этом подумать, как пальцы шехзаде задели изгиб между моей шеей и плечом, там, где неистово билась голубая жилка, и замерли, обжигая своей неподвижностью.       Я ждала, что он отдернет руку, извинится, разделит со мной смущение и неловкость, но он не двигался, словно выжидая. Тигр почуял цель и припал в засаду, изучая возможности наступления. Если я оттолкну, он отступит, но позже попытается снова, зайдёт с другого края, выяснит все слабости своей жертвы… Отступать поздно, я сама дала хищнику надежду на взаимность, и он верно расценил мой благосклонный жест.       Я замерла, ожидая, что будет дальше. Кровь бурлила, а кожа на плечах покрылась мурашками, я задержала дыхание, чтобы не выдать себя. Но всё же медленно выдохнула, когда рука Мехмеда плавно двинулась по моему плечу. Немного вверх, к шее, невесомо поглаживая. Потом обратно вниз… неторопливо, волнующе. Крадущиеся мягкие касания горячих пальцев. Осторожные, как шаги искусного охотника.       Он наклонился ближе. Я не видела этого, но чувствовала по его дыханию. До сих пор оно ощущалось лёгким теплом. А теперь сгущалось, тяжелело, опаляло кожу.       Я не могла пошевелиться, словно во власти неведомых чар. Беззащитная, дрожащая, тянущаяся к нему, как мотылёк к губительному пламени. И Мехмед принял это за ответ.       Одной рукой прижал меня к своему крепкому телу вплотную, раскрыв ладонь под грудью, и обжег шею поцелуем. Быстрым, всего на мгновение. Без капли мягкости или нежности.       — Ах, — невольный стон сорвался с губ, и я тут же прикусила их, почувствовав кожей довольную улыбку шехзаде.       Я боролась с порывом повернуть голову и встретиться с ещё более потемневшими глазами, в глубине которых пылает яростный пожар. Неведомое мне чувство, не душевное, плотское, что, наверняка, хорошо знакомо Мехмеду. Сколько женщин успели посетить его ложе? Сколько ещё их будет? Каждая в гареме мечтает о нём, о его внимании и ласках, даже минутами ранее в саду девушки провожали его алчными долгими взглядами.       Что я смыслю в искусстве любви? Он искушен ею… я же чиста и наивна. Зачем ему я? Просто недоступный трофей, который интересно завоевать? Или всё же… нечто большее? Нечто не связанное с плотскими удовольствиями, о которых я читала в книгах Нурай, а действительно глубокое и искреннее? Способен ли он на это в своей одержимости и жажде обладания? Она ведь погубит либо меня, либо нас обоих…       Его жадные, жесткие губы впились в мою кожу, оторвались и, словно не выдержав искушения, впились снова. Он целовал меня с такой страстью и голодом, что мне казалось, его губы оставляют за собой след из пурпурных синяков. Ладонь Мехмеда чуть сдвинулась, ниже к животу, поглаживая его сквозь платье, потом невыносимо медленно поднялась к груди, но замерла, не коснувшись. Я теряла рассудок, не способная остановить или вырваться. Моя рука легла поверх его ладони не то в попытке отбросить её от себя, не то направить, и шехзаде властно переплёл наши пальцы, разливая расплавленный свинец по моим венам.       Безумие захлестнуло. Я чуть наклонила голову, открывая его губам всё больше простора для изучения, но не выдержала, повернулась, поддалась смертельно-опасным омутам глаз, испугалась, застыла в нерешительности, и это стало роковой ошибкой. Его горячие губы с привкусом вина и пряного лукума нашли мои уста, вероломно овладевая ими. Горячий юркий язык скользнул в мой рот, и ему навстречу вырвался новый стон.       Если грехопадение так сладостно, то за что его все клянут? Ноги едва не подкосились, колени под платьем задрожали, а низ живота свело горячей судорогой. Я теряла себя… растворялась, не могла сопротивляться, забыв о приличиях, чести и гордости.       Но Мехмед вдруг сам разорвал поцелуй, оставив легкий отпечаток на моих приоткрытых губах. И неумолимо отстранился, давая мне пространство для дыхания и осознания… И от этого я ощутила себя ещё более растерянной… окончательно пропавшей, маленькой мухой, безвозвратно застрявшей в сетях паука. Он наблюдал за мной с холодным лицом, но искорками удовольствия в глазах и сдержанной хитроватой улыбкой.       Охотник отпустил жертву, но отравил своим ядом, а теперь станет терпеливо выжидать…       Мои щеки залил густой стыдливый румянец, разум возобладал, возвращая совесть и память о приличиях, больно кольнувшие в самое сердце. Я совсем не понимала, почему близость этого мужчины, не понятного мне, опасного, даже пугающего, так действует на меня… Даже просто стоя за моей спиной, он словно придавливал мою волю своим магнетизмом. Я чувствовала себя мишенью, но почему-то это не отталкивало, а совсем наоборот.       «Я должна его бояться. И я боюсь! Но это не тот страх, который должен быть естественным. Я боюсь не Мехмеда… А себя рядом с ним…».       С трудом овладев дыханием, я поняла, что молчание затянулось до неловкости. А шехзаде всё это время любовался мной, не говоря ни слова. Я первая нарушила тишину:       — Простите… Думаю, нам пора возвращаться. Он словно тоже оттаял, передёрнул плечами и улыбнулся несколько заговорщически:       — Как скажете, госпожа.

***

      Я лежала в своей спальне на расстеленном ложе, и полная луна заглядывала в окна — единственная молчаливая свидетельница моего греха и позора, владычица желаний и тревог. Что со мной такое? Почему ненависть, страх и неприязнь способны в одно мгновение перерасти во влечение? Запретное, пугающее… когда тело и разум перестают слушатся и тянутся к огню, губительному для них? Мехмед изменился? Да… Сердце хочет верить, но разум шепчет жестокое и насмешливое:       — Нет.       Пусть он менее импульсивен лишь потому, что научился сдерживаться. Он всё также властолюбив и безжалостен к тем, кто идёт наперекор его планам и желаниям, а ещё умён, хитёр и изворотлив. Но в то же время… он способен чувствовать глубоко и пылко, я в это верю. Его проникновенные стихи, выворачивающие наизнанку души слушателей, его порывы в искусстве и архитектуре, его умение ценить прекрасное — всё это не может быть ложью, не может быть просто маской.       У всех нас есть тёмные и светлые стороны… Пусть Мехмед и пребывает во тьме, свет в нём есть тоже, и быть может, мне удастся разжечь его ярче.       Повернувшись на спину, я легонько прижала к губам указательный палец, вспоминая властный и требовательный поцелуй кузена, пьянящий вкус его губ, аромат мускуса, корицы и лукума.       Я надела ту шаль вовсе не из страха вызвать его гнев, я понимала, что этим жестом даю согласие на его дальнейшее внимание. Мною двигало любопытство, отчаянное желание узнать, насколько Мехмед преобразился внутренне, и можно ли ему доверять. А для того необходимо узнать его лучше, подпустить ближе, прочувствовать. Но… как несмышлёный ребенок играет с тигром, называя его полосатой кисой, так и я не заметила, что погибла сама.       Он причинил боль, хотел унизить, едва не разрушил мою жизнь, мечты и репутацию. Я должна держаться подальше от него, избегать, держать на расстоянии, но… не могу.       Тяжелый хриплый вздох, и рука скользнула по горлу и ключицам к часто вздымающейся груди. Я прикрыла глаза, и пред ними тотчас возникли волнующие образы, сладкие, постыдные…       Аромат благовоний и курений, просторное шелковое ложе султана и Мехмед… Прекрасный и сильный с горящими глазами, затуманенными вожделением. Его влажные поцелуи, жесткие губы, умелые движения рук…       — Ммм, — я зажмурилась сильнее, борясь с дыханием, пытаясь разогнать фантазии, но тело уже пылало, требовало большего. И я сдалась, решив, что нет ничего страшного в помыслах, ведь о них не прознает никто, кроме бледноликой луны и Всевышнего.       Грешно ли молодой женщине желать мужчину, который может стать её мужем?       Жар прокатился по коже, сосредоточился между ног, и я стыдливо поджала их, закусив губы и отчаянно качая головой.       «Нельзя, нельзя! Он опасен… опасен, брак с ним перечеркнёт мою свободу и мечты, а вдруг меня ждёт судьба Нурай? И никто не спасёт, никто».       Повернувшись на бок, я обняла подушку и уснула с горечью на языке, сладостью в сердце и не спешившими отступать мыслями о Мехмеде. Мне казалось, я чувствую его присутствие… совсем рядом. Но нет, то лишь дуновение летнего ветерка за окном.

***

      Тонкий дым курений въедался в ноздри сладостью персикового вина, одурманивая, лишая напряжения долгого дня. Она танцевала пред ним, прекрасная, как гурия, воздушная и гибкая, словно змея. Золочёный бубен порхал в худеньких ручках, играя свою незамысловатую песнь. Мехмед облокотился на подушки, наблюдая за ней, наслаждаясь, пожирая глазами, хоть и мысли его витали далеко.       Глаза девушки, словно два сверкающих сапфира, а кожа белая, как молоко и, должно быть, нежная, будто лепестки… тюльпанов. Шехзаде стиснул зубы, отведя взгляд. Наложница восхитительна и молода, она стремится понравиться, привлечь его внимание, завладеть сердцем. В глазах огонь, улыбка беспощадная в своей обольстительности, тело стройное и гибкое. Оно создано для ласк. И сегодня наследник Османской Империи выбрал её из сотни, эту голубоглазую нимфу, желая, чтобы именно она утолила его жажду после долгого военного похода.       «Лишь тело… каких в гареме в избытке», — мрачно думал Мехмед, изо всех сил стараясь выбросить из головы иной образ, близкий, родной, желанный… Той, кто этим бархатным вечером не с ним и следующим тоже не будет с ним… и на растущей луне ей не бывать в его объятиях, хоть сорванный с её губ поцелуй и был губительно-сладким.       Мехмед думал о ней на войне… предвкушал встречу, надеялся увидеть на плечах Лале-хатун подаренную им шаль, но сейчас, когда его полные надежды грёзы осуществились, он просто не мог дышать вдали от неё. Задыхался, не находил себе места, до сих пор пораженный тем, насколько близко Лале подпустила его. Но недостаточно… всё ещё нет.       — Подойди, — приказал шехзаде, дав понять, что сполна насладился танцем. Наложница хороша, но и в половину не так, как Лале… Танец Лале он имел честь наблюдать ещё тогда, два долгих года назад. Никто из гарема не мог сравниться с нею в мастерстве.       Девушка подошла к нему, приблизилась, встав на колени на шелковом ложе. Юркие тёплые ручки скользнули по его обнаженным плечам и груди, задевая давний шрам у левого соска. В её синих лукавых глазах можно утонуть, как в морской пучине. Чарующая, манящая. Она пахнет розовым маслом. Наклонилась, обжигая дыханием, и Мехмед откинул голову, прикрыв глаза. Поцелуй, нежный, игривый. Губы, подбородок, шея. Его кадык дёрнулся в предвкушении, но на языке поселилась горечь.       Он мечтал о других губах, со вкусом лукума. И, о нет, не о том, чтобы они целовали его тело, спускаясь всё ниже, туда, где от пупка тянулась дорожка жестких тёмных волос, скрываясь за краем просторных шароваров. Он бы сам хотел проложить тот путь из поцелуев по телу Лале, чтобы стонала, чтобы умоляла, чтобы ощущала блаженство в его объятиях, в его власти. Наслаждение, а не страх.       Он готов бросить мир к её ногам, уничтожить его и отстроить заново, покорить и воспитать под себя, ведь война и завоевание новых земель в крови и самой сути любого мужчины, тем более султана. О величии османов воспевают песни и пишут трактаты. Великая империя должна процветать и просвещать дикий варварский мир, покуда на то воля Всевышнего.       Мехмед резко сел, не позволив девчонке полностью обнажить его, она в недоумении захлопала глазами, но он провёл большим пальцем по её пухлым чувственным губам, чуть оттягивая нижнюю.       — Принеси масло, — приказ, и наложница повиновалась. Шехзаде смазал ладони, растёр их одна о другую так, что те стали горячими, велел, не глядя на девушку:       — Повернись.       Она повернулась, плохо скрывая любопытство. И он сжал хрупкие плечи, принявшись массировать их, растирать бледную кожу, пока та не порозовела.        Он читал о таких практиках, изучал технику. Ладони властно, но нежно гладили девичью спину, шею, поясницу, пока девчонка не застонала, повалилась на ложе, не замечая, как он лишил её расшитого серебрянным узором танцевального костюма. Обнаженная, темноволосая… Острые лопатки, упругая полная грудь, тонкая талия, соблазнительным изгибом переходящая в округлые бедра, манящая ямочка на пояснице, и длинные ноги. Когда она лежит перед ним на животе, опустив голову в подушки, когда волосы густыми завитками спадают на спину, так легко забыть, что у этой женщины глаза цвета сапфира, а не шоколада, так легко представить, что перед ним не она.       Видение, пронзившее огненной стрелой сердце Мехмеда, кровь, бурлящая под кожей. Он вдруг ожил, наклонился, прижимая девушку к постели своим телом, демонстрируя ей, что она принадлежит ему. Ладонь скользнула в копну волос, сжала их на затылке. Он впился поцелуем в её шею, ловя нетерпеливый вздох, принялся целовать страстно, безудержно, до боли и синяков. Затылок, спина, плечи, каждая косточка, он не мог насытиться своей… Лале, той, о которой так долго мечтал, так жаждал, был одержим и едва не погубил её своим нетерпением. Но нет… на этот раз он не совершит такой ошибки. Он будет ждать… будет делать всё, чтобы она сама пришла к нему, сама открылась… сама…       Забывшись, Мехмед спустился поцелуями к ягодицам, властно раздвинул коленями ноги девушки, небрежно развязал тесемки шаровар и овладел ею. Резко, без доли нежности, но податливое разгоряченное тело приняло его легко, погружая в пленительное влажное тепло. И он застонал, закрыв глаза в унисон со вскриком наложницы. Движения быстрые, ритмичные, нацеленные на удовольствие.       Где-то в глубине сознания уже кралась горькая мысль, что всё не то, фантазии не заменят, не заставят гореть тем сладострастным огнем, какой бушует в душе Мехмеда лишь при мысли о Лале.       Какая на вкус Лале? О, он бы хотел узнать однажды… и больше никогда не отпускать её от себя, проводить с ней бесконечные ночи на простынях из бордового шелка, он не насытится одной или двумя такими ночами, он не захочет видеть в своих покоях никого больше…       Наслаждение накрыло его на пике подобных помыслов, но вскоре сменилось горечью утраты собственных иллюзий, а ей на смену пришла жгучая ярость. Девушка уже перевернулась, смотрела на него своими огромными синими глазами, улыбалась похотливо и счастливо.       — Шехзаде… — ласковый голос, она протянула к нему руки, но Мехмед отчего-то испытал брезгливость, отбросив от себя её ладони.       — Довольно, убирайся отсюда. Я хочу остаться один, — тон резкий, словно удар хлыста, бескомпромиссный. Он не смотрел ей вслед, налив себе вина и осушив чашу тремя жадными глотками.       Жаль, что другую жажду ему пока что никак не утолить…