Моими глазами

Вдоль подъездной дорожки тянется влажный, тягучий туман, схожий с шелковым подолом свадебного платья или кружевом роскошной фаты, прикреплённой к локонам молодой и несчастной невесты — Осени. Среди складок ткани, волочащейся за Ней сплошной волной дымчатого серебра, виднеется медленно желтеющая по краям листва растущих у окна кустов, изредка хлопающих по стеклу извне от порывов ветра и тяжёлых капель на них, и дальше этой листвы не видно ровным счётом ничего, лишь слабые очертания роз, склонивших к земле бутоны. Промозглая, непроглядная мгла, оседающая тяжёлой влажностью на покрытых накидками силуэтах, тянется с самого утра. В такую погоду Холмс любит выходить на улицу, несмотря на возможность подхватить простуду или испортить обувь. Его мысли блуждают где-то далеко, игнорируя всё материальное, а ноги сами ведут по знакомым закоулкам, к тому самому месту, где с недавних пор хранятся его сердце и душа. Он покидает дом, не замечая давящего в спину взора. — Опять к нему мчится. — тяжко вздохнув, Джон делает глоток теплого чая, заботливо принесённого несколькими минутами раннее горничной, и бросает взгляд в сторону соседнего кресла. Ставни приоткрытого окна скрипят, словно этим тоже пытаясь выразить возмущение и недовольство. — К художнику? — не отрывая глаз от фигуры младшего из Холмсов, покидающего территорию поместья, мисс Адлер хмурится, и меж её тонких светлых бровей пролегает складка. — Неужели этот юноша настолько талантлив и интересен? — Уж не знаю. Лично с ним я не знаком. — фарфор приятно греет пальцы, а напиток и всё остальное. — Шерлок словно зеницу ока его бережёт от чужих глаз и уст, каждый раз отказывается брать меня с собой. Проводит с ним вечера напролёт, возвращается почти с рассветом. Одно лишь знаю точно: бедняга-художник слеп с рождения. Удивительно, верно? Ничего не видеть, но уметь изобразить любую частичку нашего мира на бумаге. Наверное, Шерлоку любопытно за ним наблюдать, он ведь вечно на скуку жалуется. — прикрыв глаза, Джон продолжает чуть более строгим, почти «родительским» тоном. — А я ведь ему твержу постоянно: «Ну раз скучно тебе, посетил бы невесту свою, помог с хлопотами. Разве правильно это — шататься по всяким художественным мастерским за пару недель до свадьбы», но не слушает он меня. Будто враг, а не друг я вовсе. Ирэн не отвечает. К горлу её подкатывает неприятная горечь, которую ни проглотить, ни выплюнуть. На золотистых нитях ресниц неспешно скапливаются блестящие слезы. Слезы неразделённой, слишком большой для одного человека любви, которой тяжело надышаться, но легко задохнуться, которая должна дарить улыбку, а дарит боль придавленных к органам рёбер. Да, она любит, толком не понимая — это искренние чувства или безумная привычка, так умело выдающая себя за святое? Это ли не тот самый трепет, возвышающий человека над землёй, преподносящий ему ангельские крылья? Она вполне может прожить отведённые ей годы без его присутствия, поддержки, и всего того, чем обычно окружают мужчины своих дражайших супруг, но уметь и хотеть — две противоположные друг другу крайности. Их с Шерлоком помолвка состоялась задолго до самого рождения девушки, она не смела перечить решению родителей, да и не хотела. Зачем? Её всё устраивало: красивый, умный, довольно весёлый, из состоятельной семьи, приближенной к самой королеве. Шерлок — отличная партия. Шерлок — умелый расчёт. Шерлок — необходимость. Но отчего же мерзкая, необоснованная ревность заполняет грудную клетку битым стеклом? А может и не ревность, всего лишь обида? Неужели нашёлся кто-то лучше, приятнее, умнее её? — Кажется, Шерлок упоминал, что портрет почти закончен. — Джон, по всей видимости, много говорил, но фразы пролетали мимо ушей далёкими отголосками. — Будет ли он видеться с ним после? Хм, на самом деле, мне даже интересно. — Да... наверное будет. — Вас это печалит? — А должно ли, Джон? Если бы в эту минуту у Адлер спросили, что такое любовь, она бы незамедлительно ответила, что любви она не понимает.

***

После продолжительного дождя на улицы накатывает знакомый каждому аромат. Смесь запахов мокрой земли и травы, пыли и свежести всегда была любима Шерлоком. Так пахнет Лондон, так пахнет сама жизнь! Лужи под ногами приятно хлюпают, стоит подошве ботинка попытаться придавить влагу, и брызгаются в разные стороны блеклыми каплями, отражающими в себе серость жилых домов. По краям неба, в пространстве между грязных туч, алые нити заката оплетают купол, зашивая разодранные в клочья облака, а едва-едва заметное, потерявшее дневную яркость солнце прощается с людьми, ласково касаясь обнажённых щёк и шей слабыми лучами, что так особенно нежны после холодного ветра. Дома на Бейкер-стрит не выглядят роскошными, скорее сохраняют в себе сдержанную скромность, но именно здесь, среди мирской простоты, Шерлок чувствует себя богатейшим из людей. Что ему золото, драгоценные камни и дорогие ткани, когда есть сердце, сладко сжимающееся от предвкушения? У дверей дома под номером 221-B он сталкивается с мальчишкой, на которого тяжело смотреть без улыбки, учитывая всю его схожесть со старшим братом. Он лишь чуть ниже и глаза его скрывают линзы. Шерлок бы всё отдал, чтобы и Уильяму тоже было достаточно этих дурацких очков. — Привет, малыш Льюис! Я не вовремя? Ему отвечают холодно, недовольно шмыгнув красным носом. — Ты точен, как циферблат Бигбэна, Холмс. — лёгкое пальто, накинутое на ещё совсем детские плечики, неровно зашито у сгиба локтя и предплечья. — Я решил уйти пораньше, чтобы не мешать брату работать. Льюису стыдно признать: он просто-напросто ощущает себя сконфуженно рядом с новоявленной музой художника. Их разговоры с Уильямом кажутся ему взрослыми. Много философии, потока потаённых мыслей: что есть жизни, какие у неё планы на жалкое человечество? кем был создан каждый из нас? есть ли бог или мы создания природы? Он явно лишний, пока не способный поддержать диалог. — Вот как? Жаль, я ведь принёс подарок для тебя, но раз уж ты спешишь, то не буду задерживать. — притворно надувшись, Шерлок тяжко вздыхает, протягивая ладонь к ручке двери, однако запястье его неуверенно перехватывают. — Что такое? В зрачках мальчишки за долю секунды скапливаются тысячи маленьких огоньков озорного любопытства. Интересно, сложись всё иначе, глаза Уильяма были бы такими же насыщенно-алыми? — Это... то самое? То, что ты обещал? — кусая внутреннюю сторону щеки, Мориарти младший нетерпеливо переступает с ноги на ногу, неотрывно глядя на сжатые в сплошную линию губы. — Чего молчишь? — лицо напротив озаряет идиотская улыбка. — Бесишь, Холмс. Отвечай, или я попрошу брата пририсовать на твоём портрете усы и уродскую бородавку. — И в кого это ты такой жестокий? — Шерлоку ситуация кажется забавной. Небольшую книгу, вытянутую из внутреннего кармана пиджака, у него тут же отнимают. Юноше тяжело сдержать приступ тихого смеха, ведь Льюис выглядит донельзя мило: он рассматривает иллюстрацию на обложке, проводит по ней подушечками пальцев, обрисовывает кончиками ногтей витиеватые буквы золотистого цвета, и очень широко улыбается. Подобное редко можно застать, ведь обычно Льюис сдержан и спокоен, сосредоточен на домашних делах, но стоит речи зайти о его увлечении — поэзии — и в нём просыпается ребёнок, восторг которого отражается в каждом жесте и слове. Шерлок любит шутить, что Мориарти — самое творческое семейство во всём Лондоне. Пролистав несколько первых страниц, Льюис бросает осторожный взгляд исподлобья, ещё раз тихо шмыгнув краснеющим от мороза носом, и очень-очень быстро лепечет слова благодарности. Он ощущает то, как сильно полыхают от румянца смущения его щеки, и даже кончики ушей, но упорно пытается сдержать глупый порыв обнять мужчину в благодарность. Он и вправду считает Холмса своим другом, но хватит ли у него решимости однажды сказать об этом прямо? Может, когда он станет чуть взрослее. — И всё же, — стряхнув со лба надоедливые пряди, Шерлок принимает вполне серьёзный вид, надеясь услышать честный ответ на щекотливый вопрос. — почему ты решил сегодня оставить нас одних? — ветер бросает под ноги обрывок утреннего выпуска газеты, усиливаясь. Снова начинается дождь. — У тебя свидание? Предположение наобум, но похоже Шерлок попал в самое яблочко даже не целясь. Спрятав половину лица за книгой, Льюис бурчит под нос и смущённо, и раздражённо одновременно: — Я собираюсь встретиться с подругой. Какие ещё свидания, Холмс? Из ума выжил? — Что за подруга? Та рыжая милая барышня с веснушками из соседнего дома, которой ты помогал перетащить книги? Вновь в точку. Решив не отвечать и не провоцировать в Шерлоке ещё больше желания дразнить его, Льюис озвучивает вторую причину, стараясь потихоньку отходить от дверей подальше: — Дело ещё в том... Мне кажется, что ты хочешь рассказать Уильяму... что-то. А моё присутствие тебя останавливает. Так что не тормози, Холмс. В следующий раз я буду сидеть дома, пить горячий чай и читать книги, а не гулять под дождём! Шерлок решает не шутить о том, что прогулки под дождём — довольно романтично, и Лауре (кажется, так её зовут) непременно понравится. Вместо этого он только смущённо кивает, убеждаясь, что в дедукции и навыках наблюдения семейство Мориарти может составить ему честную конкуренцию. Он старается проскользнуть внутрь тихо, но его подводит скрипучая лестница. Мысленно проклянув её тысячу раз, Холмс осторожно приоткрывает дверь в комнату, ощущая ударивший в нос запах карандашей. Раньше мужчина не осознавал, что у серебристого грифеля настолько сильный и приятный запах, но теперь ему хочется чувствовать его везде и всюду, ведь именно им пахнут руки, которым он может позволить всё. Смерть от них — лучшая смерть, прикосновение — неземное наслаждение, а плавная жестикуляция, тонкие кисти и длинные пальцы — его личное воплощение искушения и красоты. Сейчас эти коварные руки плавно штрихуют какую-то деталь, то приближаясь к холсту, то отдаляясь. Ещё секунда — и они тянутся к вороту домашней рубашки, поправляя ткань, и взгляд синих глаз замирает на вытянутой шее, скользит к скулам и касающимся их прядям-кисточкам. Добравшись до приоткрытых губ, Шерлок сглатывает, и они, словно решая добить умирающего, произносят полушепотом: — Твои глаза горят в ответ, когда теряю ум я. А на устах твоих совет — хранить благоразумие. Но как же мне его хранить, когда с тобой мы рядом? Шагнув ближе, Шерлок неосознанно продолжает сам: — Но как же мне его хранить, с тобой встречаясь взглядом? — сердце приятно сжимается. Он так соскучился. Они не виделись всего день, но как же мучительно медленно он тянулся. — Не знал, что тебе нравится Бернс. Уильям улыбается до ярко-выраженных ямочек на щеках. Внезапно являющийся Холмс стал так привычен, что художник давно перестал вздрагивать и пугаться его резко брошенных фраз или прикосновений. — Льюис любит читать вслух, а мне отчего-то легко запоминаются понравившиеся строчки. — карандаш находит своё место за ухом, меж светлых прядей и белоснежной кожи. — Вы шли под дождём? Мне думалось, что в такую погоду вы останетесь дома. Мысль о том, что Уильям беспокоится и проявляет заботу, вызывает невозможное желание прижать, обнять, расцеловать. Шерлок не может, он просто не в состоянии находится вдалеке от него так долго. За пределами он словно и не живёт вовсе, бродит сгнивающим трупом, и только переступив порог этой квартиры в полной мере осознает свое тело, эмоции, чувства. Осознает, что он человек. — Мне не хочется там быть. Брат занят с утра до ночи, а с Джоном, честно признаться, скучно. Да и заходит он в последнее время редко. Правда, но лишь отчасти. Ему бы стоило упомянуть о молодой невесте. Своей невесте, о которой Уильям ничего не знает. — Значит, со мной вам интересно? Я польщён. — прекрасно ориентируясь в собственном маленьком мире, Мориарти принимается менять холст с начатым пейзажем на почти завершённый портрет юноши. — Присаживайтесь, Шерлок. Я планирую закончить работу сегодня. Он занимает кресло у окна, с открытым восхищением наблюдая, как Уильям медленно идёт к нему, на ходу проверяя подушечкой пальца достаточно ли хорошо поточен карандаш. Его брови немного хмурится, придавая ему ещё более восхитительный вид. Всё внутри сладко сжимается от предвкушения. Пожалуй, больше всего Шерлок любит именно этот момент в работе художника. Неуклюже подхватив его за подбородок, Уильям сосредоточено проводит пальцем по скуле, а после по коже над губой, ощущая, какая она тёплая. Его лицо сейчас тоже горит от неловкости, которую тяжело перебороть, но он держится вполне сдержанно. — Как вы считаете, — нежно-розовые губы на секунду сжимаются в сплошную линию. Юноша явно задумался. — что такое красота? Признаться, утром об этом меня спросил Льюис, и я совсем не сообразил, что ему ответить. Интересна ваша позиция. Слабый сквозняк проникает в комнату, играет со светлыми прядями отросшей чёлки, что теперь едва касаются то подбородка, то кончика носа, и в голову невольно проскальзывает до боли очевидное: «Ты. Красота — это ты, Лиам.» Но реальность оставляет на щеке Шерлока звонкую пощёчину. Нельзя. — Красота? — он невинно взмахивает ресницами, ощущая всю неловкость собственной мысли. — Думаю, у каждого понятие красоты своё. — Тогда перефразирую вопрос: что для вас является красотой? Прикосновения плавят, возносят к небесам, пульс отдаётся биением в висках, пробирает с головы до ног. Настолько сильно, что невозможно шевельнуться, будто тело сливается с чужой ладонью, а та не позволяет подняться, наоборот — вжимает, припечатывает к земле, вынуждает упереться подошвой в пол. — Много чего... Лондон, к примеру. Наш город очень красив. — в голосе слышаться нотки тревожности, словно Холмс не о городе говорит, а признается в безграничной любви к человеку. — И люди. Меня окружают невероятные люди. Шерлок смеётся про себя над нелепыми желаниями, которые у него зарождаются: ему в эту самую секунду жутко хочется потрепать Мориарти за волосы, погладить, пропустить пряди меж пальцев. На вид они мягкие, как атласные ленты, светлые, как золотой песок на берегу океана, сверкающие, как жемчуг на дне пучины. — Шерлок, — зовёт совсем тихо, почти шёпотом, но Холмс услышал бы этот шёпот находясь на другом конце материка. — это будет моя лучшая работа. Я никогда не рисовал настолько красивых лиц. Сейчас бы неловко встретиться взглядами, да только Шерлок итак неотрывно смотрит в чужие глаза. Они волшебны, их ничто не сможет испортить. Даже блеклая белизна, напоминающая пену на краю морских волн. — Знаю, что моим словам глупо доверять. — продолжает художник чуть свободнее и увереннее, очерчивая контур губ. — Но я вижу. Мои глаза не там, где все привыкли. Они на кончиках пальцев. Я касаюсь вас и могу вообразить. И моими глазами вы очень красивый. Возможно, самый красивый. Неправда. Звание самого красивого человека по праву должно принадлежать Уильяму. Шерлок готов кричать на каждом углу о том, что никто и ничто не сможет сравниться с его кумиром, с его Аполлоном, снизошедшим до простых смертных. Рядом с ним — Божество, чистый и невинный Ангел, и ему не нужны ни нимб, ни крылья. «Мне кажется, что ты хочешь рассказать Уильяму... что-то. А моё присутствие тебя останавливает.» Льюис прав, чертовски точен. Шерлок многое хотел бы рассказать. И о своей невесте, которая по-своему дорога его сердцу, и о том, что он очень сильно любит, но совсем не её. Это чувство постыдное, но искреннее. Оно дарит ему слишком много счастья, но предвещает за собой горе. Может ли быть существо более романтично-невинное, чем муза, влюбившаяся в художника? — Что ты будешь делать, когда закончишь портрет? Ладонь особенно нежно касается его щеки, поглаживая. Весь мир расплывается, каждая клеточка тела реагирует по-разному, то сжимаясь, то расслабляясь. Если бы в эту минуту у Холмса спросили, что такое любовь, он бы ответил, что её невозможно описать словами, что это безудержная нежность пальцев. — Я хочу нарисовать тебя в полный рост. Если ты не будешь против. — Против? Почему я должен быть про... — мысль пробивает резко, словно пуля или ножевое ранение. Изображение в полный рост подразумевает, что его будут касаться везде. Он ощутит ладони возлюбленного на каждом миллиметре собственного тела. Это вызывает неловкую улыбку и даже тихий, короткий смешок. — Я не против. — Замечательно. — на выдохе, едва сдерживая очередной прилив нежности. — Замечательно. — повторяет Холмс, и пальцы художника чувствуют, как его губы изгибаются в уголках. Если бы в эту самую минуту у Уильяма спросили, что такое любовь, он бы непременно назвал ею моменты, когда видит улыбку Шерлока кончиками пальцев.