Урод

Медные лучи садящегося солнца сквозь плотно завешенные шторы никак не смогли бы пробиться, как смогли бы пули, да лишь только в местах, что прожгли сигареты бывавших здесь ничтожеств. Казалось, вот отвращающий глаз изъян и уродство — но только он готов пропустить в эту прокуренную комнату что-то прекрасное, что-то заставляющее посмотреть правде в глаза, ибо только разлитый по поверхностям свет наделяет наши глаза зоркостью, и тогда мы способны увидеть красоту. И на контрасте — познать уродство. В этой комнате нет некрасивых людей, только уродливое убранство мертвых предметов оттеняет физическое совершенство присутствующих. Безымянная красивая женщина ждет, покачивая полуспущенной со ступни лаковой туфелькой с затертым до матовости боком — будто лампа Алладина — провести ладонью медленно или быстро (как пожелает нетерпеливый клиент) — и подобно джину девчонка выполнит любое его пожелание. Если бы Хаджиме Сокотани в детстве читали сказки — ему бы пришла в голову именно эта ассоциация, но в голове у него пусто, а во рту от ужаса пересохло — и он с болью сглатывает каплю слюны. В такой тьме она точно не разглядит его несовершенства, а они точно все еще присутствуют — ведь медицинские повязки он снял только вчера, и то на неделю раньше положенного срока. Под тонкой воспаленной кожей все еще пульсирует живая ноющая рана, словно новое тело пытается осознать себя, свои теперешние качества. — Это, конечно, неплохо для наших трущоб, но все равно — ужасная дыра, — время все идет, они его безбожно теряют, это предвещает страшный исход, и женщина уже не знает как начать разговор. Деньги уже не кажутся такими легкими, робкий парнишка — заикающейся малолеткой, которую при желании можно развести на круглую сумму. Этот клиент странный до ужаса: не подходит, не говорит о своих желаниях, отворачивается, покрываясь испариной, когда она, мурлыча, понижая до томного шепота голос, предлагает классику — то, что традиционно бы понравилось всем, да и собственной кормилице ущерба не нанесло бы. В конце концов, может у этого паренька фетиш такой — ждать до последней секунды, а затем вкладывать все накопившееся напряжение в последние пять минут? Все началось неправильно. Как всегда. Наверное — и закончится тем же — неизбежным уродством испорченного вечера, презрительного прощания, приправленного оценивающим с ног до головы взглядом и отвратительно пустыми карманами, за которыми Хаджиме ни разу не удосужился проследить за все время пока его, возможно, первая женщина окажется настолько близко. — В следующий раз будет лучше… О-обещаю… Следующего раза у таких как он не бывает. Попытка у него — всего одна, каждый день — как в игре на выживание. Лотерея. Хаджиме Сокотани догадывается, что допустил ошибку, однако, он еще не привык к дорогим отелям, вернее до этого момента, ему было тяжело представить, что эти пресловутые «пять звезд» из себя представляли. Изящная, пахнущая новизной нераскрытого подарка коробка из красного кирпича или монолитных плит мрамора, с окнами в пол и мелькающими внутри людьми, облаченными в богатое, несущие себя с прямыми спинами, будто сами они — драгоценности, которые можно запереть для сохранности в банк. Что должно быть внутри богатой головы, богатого дома — Хаджиме не знает. Голова от этого раскалывается смертельно, будто ее набивают то ли дерьмом, то ли ватой, то ли прицельными ударами. — Ты такая красивая. Не двигайся, просто останься... так. Странные клиенты выгодны, однако, ровно до той секунды пока они не откроют рот. Придется уже начинать, как бы не хотелось просто взять и уйти от всего этого цирка. Она не уйдет отсюда беднее чем пришла. В конце-концов, такому просто руку положи на член — и он уже кончит. — Нет-нет, не раздевайся… — Хаджиме почти умоляет. Ведь тогда и ему же, наверное, придется раздеться. Он никак не может привыкнуть в тому, что уже красив. Мрак позволяет ему представить это, придумать, что с каждого ракурса обозрения он может быть подобен своему совершенному ангелу Балте. Хаджиме кажется, что его губы все еще слишком размыты в контуре без запланированных на ближайший вторник инъекций, а вот пресс — наоборот — слишком прорисовано сухой — все еще выдает его подростковую худобу… Шлюха не понимает, что этот красивый юноша забыл в этом квартале — такие как он теряются в подобных местах из частных школ, где ангелоподобные дети богатых родителей пребывают в поисках себя и ангельской пыли, которая сквозь втянутый в ноздри воздух отведет их под руку с богами всех конфессий прямиком на небеса. "...И да, от кокаина этот безумец также отказывается." — Вот как, — наклоняясь к нему вплотную, она видит тончайшие шрамы за его ушами, на высоком лбу — у самой кромки волос, и на шее — где начинаются челюстные углы. Как удивительно: неужели с пьедестала своих тридцати лет она все еще способна ошибаться. Это осознание позволяет ей придать одному единственному сказанному ей слову особое произношение. То, которого Хаджиме так боялся, к которому так привык. — Самозванец? Она думает о том, что он — беглый мафиози или сын какого-то преступника, и потому вынужден менять себя. Это можно даже превратить в игру, странные клиенты любят разоблачение и обжигать себя открытым пламенем в самых чувствительных местах. Но Хаджиме слышит уже давно известное, неизменное для него… «Урод.» Был им, и им остался. Привел в подобное своему лицу место, укрыл себя во мраке, где ничего не разглядеть. Как она догадалась? 
Как поняла? Иррациональное берет верх над ним еще до того, как его разгоряченную истерикой голову навестит разумная мысль осмотреть себя в отражении бликующей стеклянной пепельницы… Невесомый, лишенный телесности Балта — ангел над его правым плечом — то ли палач, то хранитель — Хаджиме еще не знает ответа — балансирует в пустоте в неприличной близости, молчит, словно подталкивая к продолжению. Словно сам ведет его за руку как родитель —ребенка. Хаджиме срывается с места будто охваченный бешенством зверь — закрывая ее лицо ладонями, вдавливая руками, что обрели после года тренировок на износ внезапную для Сокотани силу — и вбивает ее голову в кровать. Будто тусклые простыни — зыбучие пески и они способны поглотить эту девку со всеми ее догадками и домыслами в своей мятой дурно пахнущей сыростью глубине. Если Хаджиме все еще уродлив — сколько бы боли он из себя не выжал, сколько краж и грабежей бы не совершил, чтобы это исправить — шлюха никогда не увидит его лица, что бы оно из себя не представляло. Хаджиме намертво закрывает ей глаза — так сильно, что из проваливающихся глазниц начинается сочиться кровь, а изо рта — со слюной вытекают крики, так что вторая ладонь очень вовремя оказывается занятой — нужно более не позволить женщине не проронить ни вздоха, а что бы наверняка — придется закрыть и нос — и свод тонкой арки ее костей трещит с легкостью сломанной сухой ветки… Хаджиме не думает об этом как об убийстве, рано или поздно это все равно бы случилось. Преступление и боль кажется очевидным итогом того, когда сталкиваются лбами белое и черное, это урок, которому ты учишься во время первой оплеухи от своего пьяного отца, первого удара от школьного хулигана и первой насмешки той, что отвергла… — Это не закончится, пока ты сам не скажешь «стоп», — снова напутствует, поддерживает его Балта. — Я же — ничего тебе не скажу. Ты прав, пока тебе удается таковым быть. Все очень просто, Хаджиме Сокотани, мой кандидат на роль нового бога. «Я не урод. Только не сейчас.» Но в голове Хаджиме настоящий беспорядок из многолетнего гниющего хлама. Он хватается за череп, будто удерживает себя от падения в пропасть, удерживая равновесие на самом краю. Нужно схватится руками за этот мусор внутри себя и не дать ему осыпаться, так, чтобы сам Хаджиме не утонул в этом, расталкивая локтями старые архивы дурных воспоминаний. Хаджиме думает о том, что безымянная девчонка, которую он купил на ночь, заикаясь и не находя слов, будто он все тот же урод, что и раньше, будто и не леветирует за его плечом, подрагивая нереальностью голограммы несуществующего для таких как Сокотани везения его ангел Балта, — очень красива, родилась таковой и такой отойдет к богу. Смерть не способна поменять изначальный порядок вещей, созданной богом,… пока богом не станет сам Хаджиме. По старой памяти своей былой беспомощности, руки холодеют при мысли о правосудии, придуманном людьми, позволенном богом на небесах, пускай Балта — неизменно лучащийся улыбкой, вечный и красивый — подмигивает Хаджиме — будто и не смерть рабыни божьей узрел: — Ты можешь поразить ночного портье красной стрелой, Хаджиме. Работая в таком-то месте, за ним наверняка числится немало грехов, и тогда обостренное красной стрелой чувство вины заставит его признаться в этом преступлении, ведь он не раз становился свидетелем подобного и каждый раз продавал свое молчание… И как всегда пряча свой личный замысел и чрезмерную осведомленность, Балта спешит дополнить свои слова, перебрасывая бремя ответственности на Хаджиме: — Это всего лишь моя идея и догадка, но будучи ангелом интуиции, я редко ошибаюсь. Но Хаджиме не волнуют собственные грехи. Такие как он, уроды, никогда не попадут в рай, где все так красиво, как он никогда не видел, и потому и представить себе не может. Возможно, став свидетелем такой красоты он сам бы умер — от шока, или лишив себя жизни — не выдержав этих страданий, не способный жить с осознанием, как оно могло бы быть, и почему же этого никогда не было с ним. Хаджиме видел не раз как одноклассников — одинаково красивых, гармоничных лицом, в обрамлении заботливо выглаженной школьной униформы, подогнанной по размеру и личному желанию — как в детстве их проводили за руку к центральному входу школы. В сплетении взрослой и детской ладоней горело солнце, и это необъяснимое тепло, что грело кожу других людей, сжигало Хаджиме до костей, будто святая вода — демона. Солнце горело не менее ярко и из распахнутых дверей машин, на которых привозили наследников побогаче — пускай Хаджиме так ни разу и не успех охватить взглядом то, что было внутри. Каковы были внутренности этого земного рая? Глубоко в душе Хаджиме надеялся, что они были грязные и быстро, на глазах холодеющие, когда теряют доступ к кислороду, совсем как внутри продавленных глазниц мертвой по его вине шлюхи. — Скажи мне, Балта, я ведь точно не попаду в ад? Прекрасный ангел не удивляется тому, что этот глупый человеческий вопрос не раз повторялся. Люди всегда повторяются, когда им страшно и больно, люди идут по кругу, вместо того чтобы искать выход. — Ада не существует, Хаджиме. И рая тоже. Второе предложение Сокотани не слышит. К тому если преисподней не существует, то лишь только потому, что ад — это земля человеческая. Его уродливая жизнь, его безобразное в прошлом лицо, первое убийство вместо первого секса на его постели. Рая не существует только для Сокотани, что бы он с собой не делал, как бы не резал себя — вдоль и поперек — его уродство не закончится никогда. — Можно я все же попробую это, как думаешь, Балта? Ангел не удивлен, что у Хаджиме предательски встало на мертвую девушку под ним. Даже на такую, без глаз, с полупродавленным деформированным черепом, она продолжает быть лучше чем он. Красота не покидает наделенных ею даже после смерти обладателей. Она мерцает в россыпи спутанных волос, усеянных горячей кровью, будто свежей росой, в сгибе застывших тонких рук, белеющих как тело древней скульптуры. Красота везде — кроме как в Хаджиме Сокотани. Ввести в нее член — означает не предать себя, это значить продолжить быть верным своей уродливой природе. Существовать адом среди рая, и, возможно, заставить их наконец посмотреть на себя, ибо нечего проявлениям рая существовать просто так, без причины, по велению их равнодушного незрячего бога, который и сам вместо того чтоб объявить апокалипсис предпочитает бежать с поста. Лучше пустота, лучше абсолютное ничто чем весь этот наполненный лже-возможностями красоты мир. Тело мертвой шлюхи содрогается под Сокотани, будто ей еще будет велено жить. Будто эта незаслуженная ею красота будет противостоять его уродству, потому что суть красоты — выживать вопреки всем, а суть уродства — растворяться в тени. Тени падают на раздетое бледное тело женщины, скользят, будто невесомые руки дьявола по мягкой груди с острыми сосками, спускаясь с высот обтянутых мраморной кожей ребер в пропасть сокрытого тьмой ее оскверняемого уродством Сокотани лона. Ангел даже не удосужится отвернуться. Ему не гадко, не отвратительно, а даже будто бы интересно. — Ты… хочешь присоединиться? — жизнь проведенная в уродстве и бедности всегда вынуждает Хаджиме Сокотани оставаться неуместно, преувеличенно вежливым. Улыбайся, пытайся быть полезным — и тебя уничтожат позже остальных — какая… полезная, живучая привычка. Будет честнее оказаться уродом до последнего. Не то что бы Хаджиме казалось, что Балта пойдет на это, но сквозь призму воззрений смертного, если таким как Балта и может что-то руководить, что лишь то, чего ангелу божьему может не хватать. Например, того чего Балта никогда не встретит на самих небесах — того, на что способно только уродство человеческое… — У меня нет тела, Хаджиме, — ангел не теряется и не раздражается, но улыбка его, кажется, на секунду теряет свою ироничную, бесконечную в своей глубине суть, из белоснежной, как его внутреннее свечение, становясь прозрачной. Эта реакция кажется бесконечностью непостижимого для смертного нейтралитета, пока Балта не обнажает свой истинный замысел голосом все таким же, пустым и щедрым. — Но, возможно, и у меня когда-нибудь появится тело, когда ты станешь богом. — Если стану, — Хаджиме впервые чувствует свою власть над чем бы то ни было, бросая взгляд на ангела из-под крашенной в вульгарный пурпур патриция-самозванца челки. — Когда стану, то наверняка пойму, как будет лучше, быть тебе ангелом или человеком. Хаджиме даже впервые позволяет себе не повернуться всем телом к ангелу божьему, ответить лениво, нехотя, путая слова со сбивчивым дыханием, через натянутые мышцы занятых более важным делом плеч. Где-то глубоко внутри ему продолжает казаться, что его мертвая красотка сбежит из-под него. Какая самонадеянность. Годы Хаджиме не сравнимы со столетиями Балты, и, к сожалению, именно и только наличие опыта способны подсказать, что произносящие самые громкие слова и мечтающие самыми кричащими лозунгами о невозможном, умирают ярко, умирают первыми. «Твой отчаявшийся бедняк проиграет битву кандидатов,» — слышит Балта себе в спину, однако, даже не поворачивается, чтобы узнать, кто пытается достучаться до его секретов. - «Он даже убить не сможет, если потребуется.» Идиоты. Хаджиме Сокотани сможет все. «Вечность вынуждает меня быть игроком и делать самые нелепые ставки,» — Балта выдает свою полуправду на собрании избранных богом англелов, — «А вас, к чему вас принудила вечность?» Вечность научила его шутить с историей, и ставить на лошадь с простреленной ногой, ожидая что остальные в гонке — погибнут от чумы. Другие ангелы, ненавидящие свою вечность не менее чем Балта, парящие в уродливой пустоте неизменного космоса, понимают Балту — и в то же время и вовсе не признают его решения. Балта, ангел интуиции, все же надеется вытянуть свой единственный из миллиона счастливый билет, прожить конечную жалкую сотню телесных, человеческих лет, однако, даже если этого не получится… Мир хуже не станет. — Я думаю, что закончил. Мне… мне жаль. «Разве?» — Балта смеялся бы над людьми, если бы сам когда-то не был человеком. Если бы так страстно не желал снова обрести человечность. Хаджиме по-хорошему должен желать сбежать побыстрее с места преступления, побыстрее сменить забрызганную кровью одежду, однако, единственное, что он ищет глазами — никак не горящую зеленым неоном вывеску выхода — но единственную целую, хорошо освещенную поверхность закрывающую почасовой прейскурант витрины, на которую нацелены все камеры у входа лав-отеля. Лицо Хаджиме ожидаемо оказывается прекрасным. Операции вывели золотое сечение пропорций правильно до последнего миллиметра. — Губы… губы придется еще подправить у пластического хирурга, — уродство все же находится, и оно видимо лишь одному зрителю. — Улыбка некрасивая, видишь, Балта, она сминает лицо по углам. Красотка заметила это, да и шрамы от нее было не скрыть. Вот и пришлось… сам знаешь. Балта кивает с выученным пониманием. Люди, и никак не небеса научили его, что подправить можно все, почти… — Знаешь, Балта, я кажется, все так же как и раньше не нравлюсь девушкам. Балта ободрит своего подопечного как всегда, ибо таков его долг относительно куратора кандидата в новые боги. — Тем не менее, Хаджиме, твой новый навык поможет тебе лучше всего в борьбе за расположение такого человека как Метрополиман. Балта не дает Хаджиме забыть о главном — о ступенях к собственному плану, ступая на свежие раны Сокотани. Поиграли — и хватит, пора за дело. Как при упоминании всего богатого и красивого, нужного всему миру, у Хаджиме блестят глаза. Балта никогда не ошибается. Хаджиме снова хочет встретиться с красотой, и даже не смотря на то, что супергерой, слетевший с обложек старых детских комиксов, что обрел физическое тело живого человека и самую что ни на есть божественную цель, носит несколько защиных слоев сверхпрочного цветного стекла в забрале шлема (и, несомненно, столько же социальных масок), за всем этим, наверняка прячется невероятной красоты лицо. И совсем ничего от уродства. Балта настолько хочет снова обрести человечность, что не ошибается. Хаджиме придется поверить, ведь кто еще кроме Балты с ним заговаривал дольше чем на минуту. Словами тратясь больше, чем на оскорбление. Одаривая имитацией красоты. — Знаешь, Балта, мне осталось совсем немного, чтобы понять… — Хаджиме подставляет свое нечувствительное после десятка операций, но все же, наконец, прекрасное лицо солнцу, яркому настолько, что ослепит так что ни одной красоты более не разглядишь. — Ждать и, правда, совсем недолго. Хаджиме не представляет насколько быстро все произойдет, когда настанет время. Знает только их безымянный бог, да и Балта, возможно, — совсем немного. *** Возращаться из частной школы на роскошном белоснежном «Бентли Континенталь» нужно только для того, чтобы бросить портфель из кожи молодого, только успевшего вдохнуть первые дни отрочества ягненка, на кровать, что сгодится на десяток таких атлетичных высоких юношей как Канаде Уруй. Он сваливается в постель сам, как и всегда, тяжело, как повязанный в морской узел с каменной глыбой покойник, на самое дно темной реки, устремляя свой взгяд к высоте пятиметрового потолка — именно так выглядят его личные, слепящие белизной небеса. Именно в них и парит ангел Мейза, выбравшая Канаде кандидатом на роль следующего бога. Однако, Канаде богат настолько что видел небеса и выше комнатных, выше тех, в которых можно потеряться, утопая в бархате кресла частного самолета. С небес он видел множество стран, проживая в каждой — по новой жизни — длиной в неделю, примеряя новую маску на свой вкус. — Я не вижу в чем проблема, Канаде-кун. Каждое новое убийство следующего кандидата на роль бога приближает тебя к твоей цели, — Мейза, ангел похоти, безжалостна, полностью соответствуя оправданной высоте своего первого ранга. Ее логика проста и человечна настолько, что у Канаде не остается сомнений: все ангелы когда-то точно были людьми, более того они любят и помнят себя лишь таковыми, а бестелесная форма для них клетка и вечная тюрьма. Каждые новые выборы бога — это единственный шанс борьбы для таких ангелов как Мейза. — Ты сможешь вернуть Рею к жизни, какой пожелаешь, земной или вечной. … И шантажирует Мейза совсем как живой человек. «Как ты смеешь?» — ухмыляется Канаде, совсем как минуя субординация смертного вечного, разгадав код Мейзы, обращаясь к ней как мужчина к обыкновенной, склонной к манипулированию женщине, считающей себя лучше остальных. — «Думаешь, что способна достать мое сердце, голой рукой — к обнаженной ране?» Рея неприкасаема. Припозднись Мейза на десяток лет, умри Рея немного позже, пусть даже все так — по вине брата, и так же чудовищно внезапно — на пике своей молодости и красоты — и Мейза получила бы бескомпромиссно непобедимого кандидата на роль бога. Еще каких-то десять лет в мире мирового родительского бизнеса и вседозволенности — и Канаде сбросил бы человеческое как змея — кожу, что отжила свой срок. Но Канаде всего семнадцать, и он уязвлен. Он сделает все, чтобы показать, что это не так, и именно поэтому сейчас им так легко управлять. — Хочешь сказать, что я смею перебирать средствами, Мейза? — устало, безвыходно он отдается в плен тумана бессознательного своих усталых мыслей. — Рея — первопричина и основа всего, тем не менее я не настолько безрассуден, чтобы признать ее всем. «Все» — к сожалению, включают себя неподдающиеся подсчету толпы людей, которые смеют жить неразумно, глупо, тщетно. Именно этим всем Канаде Уруй в идеале хотел бы управлять. По правде говоря, на другую судьбу его и не готовили и ничего кроме как управлять и указывать другим как нужно, он не умеет. Однако, без даров ангела — красной и белой стрел — единственно известная Канаде система управления миром частенько дает сбои. Канаде Уруй удивляется как мало порой могут купить его деньги и влияние (удивительно, что понимаешь ограниченность этих всесильных средств лишь только тогда, когда ты красив и богат). Сила этих рычагов человеческого воздействия ничтожна, когда дело касается настоящей войны. Купить можно человеческие комплексы, боль и зависимости. Вот и все, что может продать человек такому как Канаде, и ничего сверх, все остальное — легко перетекает из пустого в порожнее, ведь сегодня человек твой друг, а завтра, оправившихся от силы своей зависимости и твоей харизмы — он обращается твоим злейшим врагом. Человек смеет обрастать принципами и данными себе обещаниями, словно броней. Потому куда надежнее держать весь мир в небольшом долгу перед собой, самому же — вечно оказываться всезнающим и всегда на шаг впереди. Однако, существует альтернатива. Она звучит первым и последним выстрелом в голове, словно жить Канаде осталось еще секунда. Это отец учит его стрелять пять лет назад. На их первой, зрелой охоте он поразил волка с одного раза — и сразу в череп. Волки всегда ходят стаей, и юный Канаде боялся, что сейчас он и отец — в неибежной опасности. Однако, когда вожак повержен, стая рассыпается перед ними как сухой песок в сжатом кулаке, отлетая одинокими песчинками вразнобой. «Страх смерти,» — отец вручает Канаде фамильное оружие, — «низводит любого хищника до дерьма. Запомни это, когда окунешься в большой бизнес.» Именно поэтому, Канаде и стоит бороться за место бога, ибо только вечное сочетание не кончающихся белых и красных стрел да удобное место над головами смертных в этом мире сможет подарить наследнику семьи Уруй недостающий элемент всевластия — страх, бесконечный страх человечества перед непознанным, неизбежным. Бог — это стихия. Бог — это смерть. Бог — секунда до выстрела, мольба и молниеносность решения. У бога могло бы быть имя — Канаде Уруй. Так учил его отец, пока не перепутал дозу мощных ночных антидепрессантов годом ранее, оставляя Канаде единственным наследником. Канаде говорил себе, что трупов оказалось бы куда больше, если бы его рука дрожала: пришлось бы разбираться и с очередной отцовской любовницей, с которой у отца, наконец, серьезно, и с ее наполненным его проросшим семенем чревом. Это невозможно. Мир может принадлежать только Канаде и Рее. — Вот как просто ты пытаешься промыть мои мозги? — Канаде любуется слиишком осязаемо человеческими формами своего ангела, распятой под куполом потолка, будто ее уже успели свергнуть и повесить над ним как символ. Ну, нет же. Стоит верить в желаемое до последнего — именно так как учат Канаде на его бесконечных бизнес тренингах для богатых наследников: существуешь ты и твое желание, остальное — прах и не заслуживает и доли внимания — иначе проиграешь. — Действуешь по принципу усилителя вкуса в еде: стоит мне лишь задуматься, так ты начинаешь бессовестно иметь мою голову, утрируя выгодные тебе образы. Ты настолько хочешь, чтобы я приблизил к себе этого сталкера, Сокотани? То как он следил за Канаде — было совершенно посредственным поступком, очевидной, ожидаемой страстью, стремлением уродливого к прекрасному. Именно такими были взгляды и вздохи его одноклассниц, которых Канаде никогда не коснется, именно такими были заискивающе низкие поклоны многотысячной армии служащих бизнеса его уважаемой семьи. — Его убить будет проще всего, ну а пока — он будет убивать ради тебя, — Мейза поняла свою ошибку и с легкостью нежного весеннего ветра устремилась вниз — остановившись лицом к лицу своего подопечного. — Он видит в тебе бога, пока его не еще не успели уличить в тебе остальные. — Я выяснил, что он был чудовищно уродлив, — звучит вовсе не божьим аргументом, а капризом Марии Антуанетты, приказывающей изголодавшему народу купить пирожных, если им не хватает черствого хлеба. — Я стану богом для того, чтобы уничтожать уродливое, а не поддерживать его существование. Все-таки метод-методом, а принципы у Канаде Уруя имеются. Если бы только Мейза могла повстречать его десятком лет позже… она бы точно знала, что в ее руках — безоговорочный победитель, а не играющий в бога нарциссический мальчишка, который привык к тому, что шансов у него — бесчисленное множества, и любой раунд можно переиграть, как компьютерную игру. Руки Канаде проскальзывают насквозь облачной плоти Мейзы, и его насущная телесность звучит лучшим аргументом о его совершенстве. «С ней было бы намного легче, будь она простой земной женщиной. Однако, когда она так бестелесно-мертва... она может быть похожа на Рею.» За секунду до того как лицо ангела тронет легкое раздражение (как любая женщина она не потерпит сравнений), Канаде поспешит ее обнадежить: — Мне достаточно того что позволит себя убить. Убить красоту или уничтожить уродство — в конце-концов, разве на войне ты пытаешься разобраться в методе, тогда когда тебе важен только результат? Мейза кивает, ненавидя свою бесплотность, ибо с нею становится невозможным высосать бескомпромиссную красоту такого как Канаде и напиться ею как вином. Она помнит терпкий вкус алкоголя много столетий назад, когда еще будучи смертной она душу бы дьявола за то, чтобы обрести крылья, и никогда-никогда не сталкиваться с такими мужчинами как Канаде. Дьявольски красивыми и жестокими, наделенные властью самого дьявола в своих фамильных богатствах и титулах. Теперь же коснуться невозможно ни себя, ни кого-либо еще. Этот мир не может существовать так вечно, и оборвать его может только кто-то вроде Канаде… Или этот Сокотани. Мейза уверена в том, что ангел Балта — ее конкурент — сделает точно такую же прагматичную ставку. Да и цели у них — одинаковы. — Ты не настолько красив, как о себе возомнил. Канаде ухмыляется, думая что уязвил вечное, не понимая что ангел способен видеть тысячу и одну ветвь развития каждой судьбы, и в каждом из возможных вариантов Канаде плохо заканчивает — то ли одиноким в беспомощной и уродливой человеческой старости, то ли разорванным на уродливые части молодым телом, вывернутым алыми внутренностями наружу… Балта и Мейза подбросили бы игральные кости, если бы верили в удачу и ритуалы, а не в повелителя своего, Господа, который все равно предпочтет выгодный лишь только ему одному исход. Если бы они только помнили, как были людьми, то никогда не пожелали бы своего возвращения на эту уродливую, грязную землю.