капустный пирог

Петли двери скрипят, а ручка в комнату не поворачивается с первого раза. Сережа на ощупь пытается разобраться с ней и разочарованно хнычет в губы Олега. Тот не помогает от слова совсем. Наваливается, прижимает к себе, лапает везде, где только руки доходят. Оглаживает влажными руками ребра под майкой и прикусывает нижнюю губу. Волче после душа разгоряченный, полотенце потерялось где-то в промежутке между узким коридором и ванной. На майке Серого остается влажные капли… — Да ты сильнее на надави, — Олег обхватывает руку Разумовского своею и тянет зловредную ручку вниз, и та — о чудо дивное! — наконец поддается. Они неловко вваливаются в единственную спальню, чуть не сшибают с книжной полки маленький гипсовый бюст Владимира Ильича (о простите великий Вождь народа, вам такое видеть не положено). Бюст остается лежать между полок, а Волков толкает Сережу на старую узкую скрипучую койку. В спальне пахнет нафталином, духами «Красная Москва» и здесь душно и тесно. Не спасает приоткрытое окно, не принятый ранее душ, в июльский московский зной хоть вешайся. И все это вот… слегка выбивает весь романтический настрой. Вообще, здесь все не располагает к романтике — начиная от этого абсолютно ужасного пережитка прошлого висящего на стене, заканчивая оставленными на кровати конспектами, чертежами и проводами для компьютера. Койка по праву считается Сережиной, по факту спят на ней вместе. Раскладушка, стоящая на кухне, существует в доме исключительно для виду. Так чтобы милая бабуська, которая сдает им эту хату ничего не заподозрила. Волче, в принципе, считает, что та если что и заподозрит, то милостливо простит (по крайней мере самого Олега поскольку считает его — шалопая — обаятельным засранцем и до безумия похожего на ее внука, укатившего в Америку n-число лет тому назад). Сережина майка летит куда-то в сторону и судя по звуку сшибает окончательно бюст Ленина с книжной полки. Не беда, главное, чтоб не разбился. Волков нетерпеливый, ему нужно здесь, сейчас, все и сразу и, возможно, этот принцип его когда-нибудь погубит. У него есть сейчас и не сейчас, он абсолютно не способен к планированию и не умеет наслаждаться медленным процессом. Ему всегда нужно быстро. Сережа же привык не торопиться. Медленно и обстоятельно, шаг за шагом. Включая разговоры словами через рот, разного рода планы на будущее и увлечение самим процессом. Он любит медленно и плавно. На самом деле, они, наверное, ужасная пара, созданная друг для друга на небесах. Куда-то на пол отправляются провода от компьютера, многочисленные конспекты, записи кодировок и формул… Вместе с Сережиными шортами. Те тоже отправляют на скрипучий деревянный пол. — Можно поаккуратнее? — он ворчит по привычке, нежели серьезно. На самом деле все что сейчас полетело на пол мало его не интересует. Кроме записей кодов, естественно. — В следующий раз сам уберешь, — у Олега лицо залито лихорадочным румянцем, смотрит он словно голодный зверь на свою добычу и под этим взглядом хочется то ли раскрыться перед ним таким голодным и жаждущим окончательно, то ли сжаться, чтобы уместиться на нем, под ним или у него под боком. Второе вероятнее. — Перевернись. И момент растяжки именно тот, момент, когда Волков замедляется. Сережа слышит, как тот ищет в прикроватной тумбочке тюбик с вазелином или детским кремом. И тот, и тот почти закончились, надо бы сгонять и купить новые. Как стипуха придет или перепадет чего с написания чужих курсовых. Палец, пока только, скользкий и прохладный входит в него, растягивает медленно. Для Олега, наверное, ужасно медленно. Он человек действия, не может усидеть на месте, все время куда-то бежит, словно не успевает. А в спальне вопреки всему старается замедлиться. Разумовский серьезно это в нем ценит. К первому пальцу добавился второй и нетерпеливое сопение Волкова над ухом. Это было… забавно. Но по большей части приятно. Пальцы прошлись по простате, неторопливым круговым движением и Разумовский поймал себя на том, что постыдно всхлипывает и прячет пылающее лицо в пропахшей Тайтом подушке. — Да не сдерживайся, — выдыхает Волче на ухо и тут же лижет, отвратительно пошло, тонкую кожу за ушком. — Всем похеру чем занимаются соседи в час дня. Хочется сказать, что ему не похеру, да только все Сережины возмущения и мысли тонут, когда большая скользкая от крема ладонь накрывает его вставший член и быстро проводит вверх-вниз. Возмущения и моральный аспект тонут в громком по порнушному откровенном стоне. Улыбку Олега, Разумовский ощущает почти на физическом уровне. Волче разводит его ягодицы аккуратно и входит плавно и не спеша, прижимается грудью к узкой Сережиной спине и обхватывает поперек живота. Господи… Разумовский прикрывает глаза, давая себе привыкнуть к этому ощущению заполненности. С Олегом всегда так, каждый раз, как первый. Слишком перехватывает дух. А может во всем этом просто виноват юношеский максимализм и влюбленность сносящая крышу и рамки? Волков глухо стонет над ухом и делает первые плавные толчки, пока все еще ритмичные, осторожные и словно бы на пробу. Продлиться это не долго, Сережа знает точно и не ошибается. Чужая большая рука смещается на бедро, сжимает его больно, почти до синяка, а потом и вовсе умудряется подхватить под каким-то новым углом и… вот тогда-то Серый постыдно выпадает из реальности. Потому что при смещении угла проникновения теперь каждый раз, при каждом новом толчке, член Олега проезжается по простате. — Вот так, — шепчет Волче. — Громче. Мне так нравятся твои стоны. Он не любитель трепаться в койке, это скорее Сережина привилегия. Он любит междометия, стоны, всхлипы и бестолковое «пожалуйста, Олег». Он любит глупо лепетать какую-нибудь романтическую чушь на грани оргазма и захлебываться словами, когда ритм теряется. — Пожалуйста, еще, — выходит тише, чем хочется. Как никак разгар дня и стены тут словно картонные, того гляди соседка сверху, та у которой двое детей заподозрит что-то не ладное. Сереже не плевать на репутацию. Олегу наоборот. — Еще, еще, еще… Вот здесь, — голос позорно дает «петуха» и срывается на очередной стон. — Вот так. Да! Олег, Боже… — Ну можно и «Боже», — смеется куда-то в затылок этот ирод, накрывая своей лапищей член Разумовского и начиная надрачивать его слишком быстро. — Я не против. Из-за рванного быстро темпа все кончается слишком быстро. Сережа что-то бессвязно стонет и говорит. Пачкая рука Олега собственным семенем и постыдно всхлипывает, когда чувствует, как чужой член буквально подрагивает в нем, а потом выходит. По бедрам стекают капли белесого семени. И вопреки жаре, стоящей в комнате, Разумовского пробивает легкая зябкая дрожь. *** — А вот меня не будет, ты ж с голоду помрешь! — Сереже иррационально хочется возразить и напомнить о существовании Доширака, так любимого всеми студентами. На стол ложится миска с подтаявшим маслом, пакет муки, соль, пачка, прессованных дрожжей, сахар и сыворотка. Приготовленная без использования мерного стакана (не то чтобы это внушало какое-то доверие). — В смысле, не будет? Куда ты денешься? — меланхолично уточняет Разумовский, скептически разглядывая набор продуктов на столе. — С подводной лодки? — ехидничает волче и приносит откуда-то огромную красную миску. — Кто знает, в жизни всякое бывает. А тебе ж пирог этот нравится. Вот научишься его готовить и с голоду точно не умрешь. А умру от ожирения и склерозированных сосудов. Спасибо не надо. Но справедливости ради. Пирог реально вкусный. — Итак, — хлопнув по маленькому узкому столу произносит Волков. — Начнем с приготовления опары. *** Олег — человек момент, человек действия. У него есть только сегодня и только сейчас. Он слишком быстро говорит, слишком невпопад объясняет и даже с природной Сережиной одаренностью, все эти попытки в шоу «Кулинария» выглядили дикими. Особенно это ужасное сочетание «на глазок». — Ну нет у нас кухонных весов, — ворчит Олег, ловко смешивая в миске опару, сыворотку, полпачки масла и соль с сахаром. По пропорциям с последними двумя было легче всего. Столовая ложка сахара, чайная соли. Все! — А мерный стакан есть, — гнет свою линию Разумовский склоняясь над алой миской. Олег на ходу, не прекращая размешивать заправляет рыжую прядь Сережи за ухо. — Есть. Но где-то далеко, — беззаботно откликается он. — А теперь мука. Будешь сыпать ее пока тесто не станет упругим. — Дай, угадаю, — наблюдая за тем, как муку просеивают через сито. — Тоже, на глазок? Судя по суровому взгляду Волче, тот абсолютно не в восторге от ехидного тона Разумовского. За окном, у подъезда загораются первые вечерние фонари, на лавочке, кто-то грустно и пьяно затянул «Группа крови». Урок готовки обещает быть долгим. *** Тесто выходит и в правду упругим, абсолютно легким, но не липнущим к рукам. Белое, влажное и действительно упругое. Сережа шутливо шлепает его ладонью и по кухне разлетается звонкий звук. — Как у тебя, — бессовестно смеется Олег и шутливо отвешивает шлепок по бедру Серого. Выходит так же звонко, как и с тестом. — А теперь нарежем капусту. *** На нем растянутая майка с изображением какой-то рок группы, купленная на Черкизоне за копейки. От майки несет дешевой китайской синтетикой и этот запах не вытравит ни одна стирка в мире. Майка пережила два года постоянной носки была переквалифицированна в «домашний шмот», только после появления первой дырки. На боку ткань была случайно прожжена сигаретой. Так вот, Волче крутится вертится в этой отвратительной майке по всей небольшой кухне, а-ля, Фигаро тут, Фигаро там. Нарезает кубиками масло, смешивает в очередной миске два яйца и две столовые ложки водянистой сметаны. — А это для пропитки, чтоб сочнее было, — поясняет он. — Ты три, три капусту. Может руки накачаешь. — Мне и так мои руки нравятся, — смурно откликается Разумовский и ерзает на стуле. Найти удобную позу все никак не получается, сидеть выходит все еще неровно и неудобно и судя по ехидному взгляду Олега тот и рад созерцать такое зрелище. Ну да, не его же три часа назад поимели, ни у него сейчас ковыляющая походка и… Да не важно. Сережа жалуется и ноет мысленно, по привычке. Волче может и понимает, он вообще на удивление хорошо всегда знает, что твориться в голове у Разумовского. Стоит только подумать, а он по собачьи верно выполняет. Или отвечает на немой вопрос. Или… В общем это можно было считать странной уникальной способностью Олега. Не важно. Сережа продолжает медленно тереть капусту, наблюдая за тем, как тонкая капустная стружка оседает на дне очередной миски. *** В наблюдении за готовящим Олегом было что-то… эстетичное. Наблюдать как он пачкает в муке любимую майку с рок-группой, смотреть как перекатываются мышцы пока он катает тесто. И то выходит удивительно тонким. А Волче все недоволен, ворчит себе под нос. — С дрожжами переборщил. Надо было меньше, тесто на глазах подниматься продолжает. — А как же твое гениальное «на глазок»? — подтрунивает Разумовский, собирая волосы в тугой хвост на затылке. Волков хмыкает. — Ну всегда срабатывает, каюсь — грешен. Но весы все равно использовать не буду. Вроде волк, а упертый, как баран. Сережа задумчиво отщипывает от края раскатанного пласта кусочек теста. — Хватит подъедать сырое тесто! Заворот кишок будет! *** С духовкой тоже все выходит на гениальное «на глазок». Но тут Олежу и понять можно, печка времен если не Палеолита, то Мезозоя точно. Она сама работает своем ритме, неторопливо и лениво. Захочет разогреется сразу, захочет через час или два. Сколько не танцуй вокруг с нее с бубном и не пытайся усовершенствовать, та упорно продолжает работать как работала. Спасибо хоть, не взрывается и не коротит, как соседская… Та, которая месяц назад устроила пожар у молодой семьи сбоку. — А теперь? — А теперь, Серый, — по-хозяйски устраивая руку на заднице Разумовского, говорит Олег. — Только ждать. И судя по тому, как нагло чужие пальцы забираются под резинку свободных домашних шорт, время ожидания они проведут с пользой.