Немного о методах борьбы со скукой

      Взбалмошный капризный нрав всегда загонял Итто в самые разнообразные ситуации одна другой страннее и пару раз даже доводил его до тюрьмы, которую уже было впору называть домом багрового óни. Однако в этот раз последствия очередной демонстрации его взрывного характера удивили даже его самого.       Да, возможно, он немножко переборщил с драматизмом, когда принялся жаловаться своему аники о том, что он снова бросает его «ради своих дурацких бумажек». И да, он признает, что это было очень эгоистично с его стороны, учитывая, что вечно занятой Аято и так тратил на него добрую половину своего полумифического свободного времени, разделяя вторую его часть на младшую сестренку и своего управляющего. В конце концов, может быть, Итто был не так силен в точных науках (только он вам этого не говорил — не хватало еще, чтобы хоть кто-то усомнился в его превосходстве во всех сферах жизни!), тут и ребенку было совершенно очевидно, что он оказывался в выигрыше. Пусть даже в отличие от этих двоих, он был лишен привилегии видеть Аято каждый день. Итто не завидовал, нет! Ну, разве что чуть-чуть…       Но хэй, его тоже можно понять! Они не виделись с Аято почти целый месяц! Любой бы на месте Аратаки извелся от ожидания. Подумаешь, из-за этого комиссии Тэнрё прибавилось с ним головной боли — зато он не позволял им бездельничать! Да и вообще, уж им-то точно нет никакого дела до его душевных метаний…       Жучиные бои теперь казались Итто не такими веселыми, как раньше, а красивые картинки лимитированной колоды карт в его руках, некогда подаренной ему Камисато, вместо приступов щемящей нежности вызывали у Итто только грусть и напрочь отбивали желание играть дальше. К тому же какой в этом смысл, если рядом нет Аято? В какой-то момент без его компании даже столь обожаемые óни жареные дыньки начали горчить на языке. Впрочем, не исключено, что виной последнему было то, что он уже несколько дней подряд неизменно сжигал их на костре вместо того, чтобы приготовить, поскольку вновь забылся в своих грезах и мыслях о тоскливости пребывания без лучшего бро под боком.       Не поймите его неправильно — он любит свою банду всем своим демоническим сердцем, и проводить с этими ребятами время ему все так же в радость, но они не могли дать Итто того, что подарил ему однажды Аято. Единожды познав его нежность и любовь, почувствовав себя нужным кому-то на совершенно новом уровне, Аратаки обрел своего рода зависимость от знаков внимания со стороны своего аники. Очень необычная ситуация для столь гордого демона, но свою маленькую слабость óни принял, как и полагает, со всем достоинством. В общем, ничего удивительного, что за целый месяц без ласки и пуще вгоняющих в жар комплиментов в процессе оных он стал немного требовательнее обычного.       Аято не злился на такие изменения, нет. Он все понимал и разделял негодование возлюбленного. Вина и сожаление в его глазах были искренними, ведь рядом с óни ему в кои-то веки не нужно было притворяться, и эта самая эмоция, все еще кажущаяся Итто инородной на преступно красивом лице его любимого человека, заставила его отступить и смириться с положением вещей. Порой эти самые вещи такие, какие они есть, как бы это ни расстраивало. Их не вызовешь на дуэль, дабы одержать над ними победу и прогнать с позором — максимум, что óни мог сделать, это капризно затопать ногой да прокричать в небо, как его злит вся эта несправедливость, но подобное поведение присуще скорее пятилетнему ребенку, чем величайшему главарю не менее величайшей банды всей Инадзумы. Да что там? Всего Тейвата! Так что Итто в тот момент воздержался. В кои-то веки.       У Аято всегда будет мало времени, каждый раз напоминал расстроенному себе Итто, ведь он как-никак важная шишка в Инадзуме. Осознание последнего в свое время, мягко говоря, очень Аратаки впечатлило, но в то же время объяснило ему буквально все связанные с тем странности вроде витиеватой манеры речи или опасения проявлять свою привязанность к Итто на публике. Раньше-то он в приступах самобичевания списывал последнее на свою демоническую сущность. Поэтому не мог не насторожиться, когда Синобу в одну из посиделок с парнями сказала, что у «дружка босса», как она откровенно презрительно называла его избранника (сколько бы раз он ни просил ее быть снисходительнее к так-то любви всей его жизни), некий «кинк на óни». Это здорово испугало Аратаки, решившего, что речь идет о какой-то разновидности аллергии по типу той, что была у него на бобы. Так что при следующей же встрече он осторожно поинтересовался у Аято, не в этом ли все дело. Стоит ли говорить, что в тот день невыносимого позора для бедного óни его аники смеялся так, что едва мог выговорить слова опровержения?       Вот только опроверг он предположение самого Итто, а не его заместительницы. На него Аято, вдоволь посмеявшись, лишь одарил своего избранника жуть какой подозрительной полуулыбкой, так и не раскрыв истинное значение незнакомого ему слова. Впрочем, Аратаки со временем сам заимел некоторые догадки. Ладно, ладно, может, он и поинтересовался об этом у мисс Хины! А потом весь вечер ходил, слившись по цвету с собственными узорами на теле, поскольку к ответу предмета его восхищения явно была приложена рука одной невыносимой кицунэ. Ответ этой коварной женщины оказался столь откровенен, что не оставалось никаких сомнений — этот выпуск журнала она одобрила лично, никак иначе такое бы не допустили к публикации. Бабуля óни, конечно, рассказала Итто в свое время о пестиках и тычинках, но к таким подробностям жизнь его явно не готовила…       В любом случае, все это было в прошлом. На момент устроенной им маленькой сцены они с Аято уже давно зашли за рамки стыда и неловкости в их отношениях. Стыд и неловкость, к слову, относились исключительно к Аратаки, преодолеть которые с подачи его невозмутимого и откровенного во всех своих желаниях возлюбленного оказалось куда проще, чем он опасался изначально.       Когда же едва успевшая начаться ссора почти сразу же сошла на нет, и Аято, поразмыслив, огласил условия, по которым óни может сегодня побыть с ним рядом, пока он занимается своими комиссарскими обязанностями, пребывающий на седьмом небе от счастья Итто закивал с таким энтузиазмом, что у него едва голова не закружилась. Кто же знал, что в столь безобидной просьбе сохранять молчание, дабы не мешать главе клана Камисато сосредоточиться, будет скрываться подвох? Хотя, оглядываясь назад, он правда мог догадаться. Это же его аники, в конце концов. А его аники и безобидность — вещи непересекаемые. За год отношений он выяснил это на собственной шкуре (фигурально) и других вполне определенных частях своего тела (буквально).       Поначалу, однако, все правда было достаточно невинно. Аято провел его в свой кабинет, закрыл за ними седзи, вручил óни неясно откуда взявшийся в его бездонных рукавах леденец и без слов подтолкнул к дивану прежде, чем усесться за непривычно высокий для местных краев стол с уже заждавшейся его стопкой документов на нем. К сожалению обоих, Итто довольно редко появлялся в имении Камисато, чтобы не вызвать лишние подозрения к и без того имеющимся, так что теперь рассматривал обстановку с тем же живым интересом, что и в свой первый визит. Взять хотя бы этот самый диван, как и стол, явно привезенный откуда-то из-за моря — в прошлый раз его тут не было. Да и стену с тех пор успели починить, когда он случайно (честное слово) умудрился проделать в ней дыру своей ногой. Кажется, он тогда пытался впечатлить Аято своим умением стоять на руках и в середине процесса оказался застигнут врасплох не менее растерявшимся Томой, принесшим им напитки…       Терпения óни хватило, прямо скажем, ненадолго, но он правда старался как мог. Ни на секунду не забывая о просьбе возлюбленного, как всякий уважающий себя демон, Итто сохранял почтительное молчание, чего нельзя было сказать о языке его тела. Конфета не успела до конца раствориться у него во рту, а он уже искрутился на диване во всех возможных позах, некоторое время даже наблюдая за невозмутимо орудующим кистью Аято вверх тормашками, закинув ноги на спинку и не придавая никакого значения тому, что большая часть его волос каскадом легла на татами, а сам он едва не касался того кончиками рогов.       Не то чтобы слова окружающих о том, что бездельничество было занятием Аратаки по жизни, в сути являлись ложными, отнюдь, но и совсем ничего не делать с его-то знаменитой неугомонной натурой óни не мог. Только что еще ему оставалось? Уж точно не подводить своего аники!       — Уже заскучал? — где-то еще через полчаса чужой возни спросил вдруг Аято, не скрывая улыбки, словно он знал, что все так и будет. Даже если поведение óни мешало ему в работе, он ничем это не показывал, как ни в чем не бывало продолжая свое занятие.       Вставший было с дивана чтобы взять какую-нибудь книжку Итто столь комично замер на месте, что со стороны могло показаться, будто его поймали на чем-то очень нехорошем.        — Я?! Заскучал?! П-ф-ф-ф! Не-е-е… — тут же отмахнулся óни, преувеличенно беспечно посмеиваясь, но под вдруг обращенным к нему проницательным взглядом комиссара закашлялся, чуть не проглотив так и оставшуюся во рту палочку от конфеты, и стушевался, с неловкой улыбкой запустив когтистую ладонь в волосы на затылке. — Ну, не то чтобы… я просто встал, э… размяться, да!       Он поспешил подчеркнуть правдивость своих слов парой пасов руками, а остановившись, сцепил те в замок за спиной и поинтересовался как бы между прочим, перекатываясь с пятки на носок:       — И ты… занимаешься этим каждый день?       Наконец убравший в сторону кисть Аято некоторое время просто смотрел на Аратаки со все той же легкой улыбкой, явно посмеиваясь про себя с его ребяческого жеста, но ответил раньше, чем óни успел бы занервничать с подзатянувшейся паузы. Очень милосердно с его стороны, учитывая, что обычно в подобные моменты Аято специально тянул ответ до последнего, лишь бы вдоволь полюбоваться тем, как степени смущения плавно сменяют друг друга на кое-чьей очаровательной мордашке.       Для демона, которыми в Инадзуме испокон веков привыкли пугать непослушных детишек, его возлюбленный был удивительно прямодушным созданием со всеми эмоциями как на ладони. Ну прямо-таки ходячий глоток воздуха в этом параде лицемерия и лжи, коим являлась жизнь Аято с момента гибели родителей. Да что уж там — с рождения, просто тогда он еще не осознавал этого, а его близкий круг вмещал в себя куда больше искренних добрых людей, чем сейчас. Теперь их можно было пересчитать лишь по пальцам одной руки, и Камисато скорее отсечет себе эту самую руку, чем позволит себе еще хоть кого-нибудь потерять. Особенно свою дорогую сестренку, Тому или это совершенно очаровательное в своей простоте создание.       — Не только этим, но да. Видишь ли, я тоже не питаю большой любви к бумажной волоките, но это неизменная часть моих обязанностей, — на следующих словах его тон стал уже откровенно поддразнивающим. — Я предупреждал тебя, что будет довольно скучно.       — Мне все равно, — Итто плюхнулся обратно на диван и, скрестив под собой ноги, зубасто улыбнулся. — Главное ты рядом!       — И все же ты хотел бы, чтобы я был еще ближе, не так ли? — со знающим видом Аято откинулся на спинку стула, смерив Итто смешливым взглядом, — неужели не хватило сегодняшнего? Какой ненасытный демон мне, однако, попался…       Этот самый взгляд без тени стеснения многозначительно задержался прямо между так удобно раздвинутых ног, что не скрылось от зардевшегося óни, что, впрочем, не стал предпринимать попыток как-то скрыться от такого внимания, уже давно привыкший к откровенности своего возлюбленного. Таким Аято был только с ним, Итто был уверен в этом, и это не могло не льстить горделивому парню вроде него. К тому же не было никакого смысла отрицать очевидное, когда твое тело все еще хранит свежие воспоминания о том, что вдали от посторонних глаз с ним делали не больше пары часов назад. Аратаки жалел лишь об одном: все это происходило так сумбурно и быстро, у них даже не было времени понежиться в объятиях друг друга, что Итто любил ничуть не меньше, чем ощущение его аники внутри…       — Тебя не было месяц! — спор двухчасовой давности вновь напомнил о себе теми же аргументами, но несмотря на его вторичность, Итто и в этот раз не смог сдержать возмущения, всплеснув руками в избытке чувств. — И ты так ненадолго пришел, а потом отказался остаться и теперь снова занят…       — А ты точно уверен в том, что ты óни, а не инкуб? — улыбка Аято стала лишь шире от столь умильной демонстрации обиды. — Или мне уже стоит начинать бояться за свою жизненную силу?       — Не смешно, аники, — почему-то Итто его юмор не оценил, — я ведь правда скучал…       — И я скучал не меньше, поверь мне, — глядя на его искренне печальную физиономию, которая даже у последнего óниненавистника вызвала бы укол совести, Аято тут же смягчился; от былой насмешки в сиреневых глазах не осталось и следа, теперь там плескалась лишь всепоглощающая нежность. — Что же мы будем с этим делать…       В наигранной задумчивости он приложил палец к губам, перевел взгляд с óни на едва похудевшую стопку бумаг и обратно. Не прошло и минуты, как тишину кабинета пронзило его довольное хмыканье. Глава клана Камисато, конечно, всегда был скор на планирование, особенно когда дело касалось какой-нибудь шалости, но что-то в этом крайне подозрительном звуке или, может быть, выражении лица самого Аято упорно подсказывало Итто: что бы тот ни придумал, этот план созрел намного раньше, чем его автор пытался показать.       — Бро-о-о, пожа-а-алуйста, скажи, что в этой твоей умной голове назрела мысль о перерыве, а, — особо ни на что не надеясь, протянул Итто, склонив голову и сложив над ней руки в молитве скорее из любви к театральным жестам, чем действительно умоляя его о чем-то.       Невольно залюбовавшись, Аято сделал для себя мысленную заметку убедиться в том, чтобы сегодня мольбы этого очаровательного создания из шуточных превратились в самые настоящие. Хотя учитывая, что именно он собирался с ним сделать, осуществить это будет достаточно проблематично. Впрочем, у Аратаки такие глаза… точно два искрящихся жизнью рубина, что под определенным углом переливались в янтарь, хранящий в себе саму душу багрового óни всем на обозрение. Даже если бы Итто пытался скрыть свои эмоции, у него вряд ли бы что-то вышло — слишком он открытый на свою же беду.       Аято ухмыльнулся этой мысли.       Да, возможно, это все-таки сработает, и в своих мольбах Итто не понадобится произносить и слова, поскольку за него все скажет его выразительная мордашка.       — Спустя час от начала работы? — ни эти размышления, ни свои намерения Аято, разумеется, никак не показал, покачав головой с неподдельной досадой. — Прости, любовь моя, но так не пойдет. К моему глубочайшему сожалению, я лишен присущей тебе свободы и не могу позволить себе столь часто отвлекаться.       Итто заметно поник, хоть и заранее знал ответ.       — Ну да…       — Но может, мне и не нужно это делать?       Заостренные ушки выдали своего хозяина с потрохами, чуть дрогнув вверх в надежде на этих словах. Сам Итто нетерпеливо поерзал на месте в ожидании продолжения.       — Стол довольно высокий… — дабы акцентировать, Аято провел ладонью по гладкой поверхности стола, ни на секунду не разрывая с Итто зрительного контакта. От этого понимания в рубиновых глазах не прибавилось ни грамма. Хорошо, что Камисато с самого детства обучали терпению. И что этот недогадливый óни, к собственному же удивлению Аято, сам того не осознавая, был одним из немногих его слабых мест.       — Ну… да? — меж тем невольно повторил тот свой предыдущий ответ, сконфуженный столь резкой сменой темы. Какое отношение высота стола имеет к занятости его аники? На высоких столах что, медленнее пишется?       — Думаешь, поместишься под ним?       Последующий вопрос еще больше сбил Итто с толку. Но он достаточно хорошо знал, что легче смириться и плыть по заданному Аято течению, чем самостоятельно пытаться понять ход его мыслей. Поэтому без лишних вопросов Итто склонил голову набок, разглядывая вышеупомянутый предмет мебели прежде, чем задумчиво протянуть: «вполне».       — Под таким даже два Итто поместились бы, — все же добавил он, только чтобы был лишний повод упереть руки в бока, вздернуть рогатую макушку и гордо выпятить грудь. — Если бы я не был единственным и неповторимым, конечно, ха-ха-ха! А что?       Зачем ему в принципе помещаться под ним, оставалось для Аратаки загадкой. Ему и на диване вполне удобно, спасибо. К тому же из-под стола он совсем не будет видеть своего бро! Только его ноги! И в чем тогда смысл?!       — Кхм…       Аято задвинул стул ближе к столу и более чем красноречиво эти самые ноги раздвинул, сразу же свесив между ними руку с абсолютно невозмутимым видом. Данный жест нельзя было назвать иначе как приглашающим.       Стоп…       — О…       Итто растерянно моргнул.       — Тебе все еще нужны дальнейшие объяснения или мы можем наконец опустить скучную часть и приступить к той, где ты снимаешь с себя всю эту ненужную одежду и подходишь ко мне ближе, как послушный мальчик, коим ты являешься только для своего аники?       От вида чужой усмешки скулы без лишних слов принявшегося раздеваться óни тронул легкий румянец. Не то чтобы их обладателя смущали сами намерения Аято, на самом деле он наоборот находил те ужасно волнительными в наилучшем смысле этого слова. Просто они еще ни разу не занимались ничем подобным здесь. А если еще и вспомнить прошлый казус с местным управляющим…       Все-таки одно дело, когда ты застаешь друга своего господина стоящим посреди комнаты на руках вниз головой и совсем другое, когда эта самая голова находится у господина между ног. От одной только мысли об этом рот уже закинувшего свой плащ на диван Итто наполнился слюной. Что за унизительный рефлекс, если задуматься… Может, Синобу в конечном счете была права, пытаясь вбить в его «вскруженную влюбленностью пустую рогатую черепушку», что его «дружок» плохо на него влияет?       — Всю одежду, мой дорогой, — тем временем улыбнулся этот самый вовсю рассматривающий его дружок, с предовольным видом подперевший голову ладонью.       Итто только пожал плечами, подчинившись. Нагота не смущала его даже в их самый первый раз. Он прекрасно осознавал собственную привлекательность и гордился ей, как гордился всеми своими качествами, вплоть до самых нелепых и бессмысленных вроде умения играть носом на губной гармошке. Для одной небезызвестной тэнгу эта его черта всегда была ужасно раздражающей, когда как для Аято и ребят из банды Аратаки (не считая разве что неизменно устало вздыхающей Куки, но так она реагировала буквально на все его проделки) совершенно наоборот.       Причиной колебаний стало то, что Итто не совсем понимал, для чего ему нужно было раздеваться полностью, если Аято был нужен только его рот. Полюбоваться его без всякого сомнения внушительной спиной? Так под столом все равно не видно будет! Ох, опять он ничему не учится и зачем-то пытается понять, что этот человек в очередной раз задумал…       — Ах да, и прихвати с собой подушку с дивана, м?       Губы багрового óни уже привычно растянулись в широкой улыбке от такого проявления заботы, ведь сам он бы вспомнил о собственном комфорте в последнюю очередь. Казалось бы, мелочь, а приятно.       Сделав все так, как ему велели, Итто не был готов к тому, что его возлюбленный окажется настолько нетерпеливым, чтобы в то же мгновение, как он скинул подушку на пол, схватить его за бедро и притянуть вплотную к себе. Это действие вышло столь грубым и порывистым, что ойкнувший Итто едва успел схватиться руками для опоры за спинку стула и край стола, чуть не смяв широкой ладонью наверняка важный документ, лежавший парой сантиметров выше, лишь бы не навалиться на Аято всем своим немаленьким весом. Впрочем, судя по голодному взгляду напротив, долго лицезреть который óни не дала тотчас дернувшая его вниз за затылок рука, тот и не заметил бы этого или максимум счел маленьким неудобством.       А если бы рот óни не был занят языком Камисато, которому хватило наглости перед этим вытащить у него изо рта палочку от конфеты и бросить ее куда-то за спину, он бы даже посмеялся — казалось бы, из них двоих это он пару часов назад закатил сцену из-за того, как сильно скучал, но при этом целовался так, будто сегодня последний день в их жизнях, почему-то именно Аято. Хотя назвать это поцелуем было преуменьшением, так как у невольно растерявшегося от такого напора Итто в процессе сложилось впечатление, что Камисато скорее пытался вплавить его в себя каждой клеточкой тела, чем просто ласкал его губы своими — такими же пленительными и изящными, как их обладатель. Но не то чтобы он возражал против этого.       Более чем охотно Итто позволил творить с его ртом все, что Аято вздумается, прикрыв глаза в удовольствии и стараясь отвечать с не меньшей страстью. В конце концов, сейчас происходило именно то, о чем он грезил весь этот чертов месяц. И ему совершенно плевать, что стоять вот так склонив голову не очень-то удобно — с некоторыми вещами просто приходится смириться, если ты почти два метра ростом.       Поцелуй увлек óни настолько, что он далеко не сразу обратил внимание на другое, более невесомое прикосновение между ног. Таковым оно, впрочем, оставалось совсем недолго. А когда Итто в полной мере настигло осознание происходящего, было уже слишком поздно. Его и без того большие глаза широко распахнулись в удивлении, а рот непроизвольно приоткрылся еще сильней, чем и ставший причиной тому, что лицо óни вмиг залилось краской, Аято не преминул воспользоваться, углубив поцелуй. Весь рот и особенно язык Аратаки ощущались на вкус как столь любимые тем леденцы. И хоть Аято не был большим фанатом конфет, в отличие от своего óни, вот так чувствовать на языке их сладость было в сто раз приятнее, чем потреблять их обычным образом.       Впрочем, даже их пылкий поцелуй не смог полностью заглушить абсолютно бесстыдный звук, изданный Итто, когда сразу три пальца комиссара без всякого предупреждения проникли в его горячее даже сквозь ткань перчаток нутро по самые костяшки. Аято, конечно же, знал, что чтобы заставить замолчать кого-то настолько шумного, как этот демон, нужно что-то посерьезнее леденцов или губ. И пожалуй, то, что сейчас, по ощущениям, грозилось вот-вот порвать ткань его смехотворно дорогих брюк, если он в кратчайшие сроки не сделает с этим хоть что-нибудь, подойдет для этих целей куда лучше.       — Ты все еще достаточно растянут с прошлого раза, хорошо, — прошептал он в чужие губы, едва оторвавшись от них, одновременно с тем подчеркнув свой вывод резким движением кисти, чем вызвал у едва устоявшего на ногах óни протяжный скулеж, — не уверен, что мне хватило бы терпения на еще одну подготовку. К тому же если бы я начал это делать, я бы уже не смог остановиться и просто взял тебя прямо на этом столе, скинув с него все мои, как ты их называешь, «дурацкие бумажки». Это было бы ужасно непрофессионально с моей стороны, дорогой, не находишь? К тому же от некоторых из них зависят чужие жизни…       — Аники…       Перекошенное удовольствием лицо склонившегося над ним Итто выражало нечто среднее между блаженством и обидой на Аято за то, что тот не стал предупреждать его о своих намерениях. Ему не было больно от внезапного вторжения, отнюдь. Это было приятно, даже слишком приятно, так, что он чуть не рухнул прямо на этого коварного наглеца! Предупреждать же надо, ну!       — Не смог удержаться, прости, — улыбнулся Аято без тени раскаяния. — А теперь — на колени.

***

      Вопрос о том, зачем Аято в принципе понадобилось проверять, достаточно ли его óни подготовлен, отпал вскоре сам собой. И то, как именно Итто пришел к осознанию, стало для него наибольшим сюрпризом. К тому моменту он дважды успел довести Камисато до оргазма своим восхитительно шершавым языком и уже некоторое время просто грел его полуэрегированный член во рту, для удобства вцепившись когтистыми пальцами в бедра совсем не возражавшего на это комиссара.       В конце концов, Аято сам вначале так и сказал: «Можешь не спешить. Я уж точно не буду. Не хватало еще допустить где-нибудь ошибку.»       Теперь Аято одновременно жалел как о своих словах, так и противоречиво о том, что они не попробовали этого еще давным давно. И как он раньше не додумался, что разбираться в бесконечной кипе документов куда приятнее, когда в процессе этого один чертовски горячий ёкай ублажает тебя своим талантливым ртом, стоя пред тобой на коленях, будто ты какое-то божество? Воистину огромное упущение с его стороны.       — Знаешь, глядя на то, как ловко ты орудуешь языком, я не могу невольно не задаться вопросом: где ты этому научился? — отвлекшись от очередного документа, Аято опустил взгляд, встретившись глазами с двумя подернутыми поволокой рубинами, блестящими по краям бусинками слез. — Со мной или на одних конфетах?       Повеселившее Камисато недовольное бурчание óни в ответ отдалось в его члене приятной вибрацией, отчего тот снова начал крепнуть у Аратаки во рту. Почувствовав это, Итто прикрыл глаза и послушно сглотнул. Отчасти из мести, дабы оборвать наконец тихий смех своего нахального человека стоном удовольствия.       — Только посмотри, что ты со мной делаешь… — не считая нужным сдерживать желание толкнуться ему навстречу, на выдохе произнес Аято уже не так собранно, как в прошлый раз, — и при этом я до сих пор ничем не отплатил тебе взамен…       Должно быть, именно в знак благодарности он погладил óни между рожек второй рукой, что все это время мирно покоилась на лохматой макушке, чтобы время от времени направлять ее движения. Если бы Итто мог говорить, он бы обязательно запротестовал, что ему ничего и не нужно. Впрочем, его природное упрямство вновь решило все за него, заставив во что бы то ни стало если не сказать, то обязательно показать это утробным урчанием, пока óни ластился к руке комиссара, точно его преданный питомец. Аратаки прекрасно знал, какой эффект на его аники оказывают подобные маленькие жесты, в которых он проявлял свою нечеловеческую натуру. И весьма активно этим пользовался — воистину демон.       Демон соблазна, если бы кто-то спросил Аято о его породе, противостоять которому у него не было ни сил, ни желания. Итто даже задумался про себя: если бы Синобу была в курсе об этом, она бы уже давно стянула с ребят мору за проигранный спор.       — Прости мне мою эгоистичность, — голос Аято предательски дрогнул, выдавая то, насколько ему на самом деле нравится эта сторона его возлюбленного. — Я постараюсь это исправить.       Итто уже всерьез подумывал ненадолго отстраниться, чтобы все-таки спросить, что этот невозможный человек опять задумал. Но он не успел совсем чуть-чуть, как очень странное ощущение своим неожиданным появлением словно сковало каждую клеточку его тела. Он замер на полпути, прямо так, с головкой члена, теперь упирающейся ему в небо, во все глаза уставившись на Аято. Тот тоже удивился, но строго про себя и тому, как он не кончил прямо в этот самый момент от одного только порочного вида его óни. А уж мысли Итто и вовсе были сейчас менее уместными и вращались вокруг плюсов отсутствия у него рвотного рефлекса. Хотя в том были не только плюсы, к сожалению. Ведь этот приятель точно бы пригодился в другом месте, например, спасая его от парочки особенно гадостных приступов анафилактического шока, когда он снова попытался бы съесть что-то, что не должно даже просто находиться рядом с ним, не то что в нем самом. К слову, о последнем.       Чем бы ни было это что-то, пристроившееся вдруг к его спине, оно, похоже, тоже претендовало на места, для него не предназначенные. Времени хотя бы возмутиться на это, впрочем, никто Итто не дал. В алых глазах мелькнула искра узнавания, когда его руки вслед за спиной накрыла прозрачная субстанция, в которой смутно угадывались очертания таких же рук, но человеческих и поменьше. Рук, к слову, очень знакомых. На немой вопрос ошарашенного óни все это время наблюдавший за его реакцией с нескрываемым удовольствием Аято лишь улыбнулся, слегка надавив ладонью на платиновую макушку, чтобы та вернулась в прежнее положение.       Итто не оставалось ничего другого, кроме как смиренно подчиниться, как всякому хорошему óни, и уткнуться носом в пушок светлых волос. Это было бы даже щекотно, если бы ощущения сзади не перекрывали собой любые другие. Прижавшаяся к его спине грудь того, что без всякого сомнения являлось гидро клоном Аято, была влажной и прохладной на грани неприятного, что резко контрастировало с ладонью самого Аято в волосах и его членом, который Итто вновь принялся посасывать и поглаживать языком за недостатком иных занятий в его-то ограниченном положении.       — Хороший мальчик…       Понимание того, что завидовать собственному клону попросту глупо, помогало Аято мало. Вот если бы можно было поменяться местами и заставить своего элементального двойника разбираться с бумажками, а самому тем временем развлекаться со своим персональным демоном часами напролет — он бы многое за это отдал, не моргнув глазом. Все ради возможности лично целовать, кусать и трогать его тело, будто вылепленное искуснейшим скульптором во всем Тейвате, везде, где заблагорассудится. Вбиваться в него до исступления обоих, или пока кто-то из них не сдастся и не рухнет без сил.       Обычно, если проигравшим оказывался сам Аято, что случалось чаще в виду его бытности простым смертным с их ограниченным запасом выносливости, его ненасытный óни брал дело в свои руки и взбирался к нему на бедра, прыгая на нем до самой долгожданной разрядки, сколько бы времени ни занимало ее ожидание. И это время его наглый демон порой намеренно затягивал, только бы помучить своего аники в качестве реванша за те разы, когда уже Аято мучил его схожим образом, вжимая лицом в первую попавшуюся горизонтальную поверхность, чтобы было удобнее толкаться в жаркое нутро настолько медленно, насколько это возможно, и специально избегать попаданий головкой в самое сладкое место. Это случалось уже когда победа оставалась за Камисато. Не каждый раз, конечно, он ведь не самый последний садист, кто бы там что себе ни думал.По крайней мере в отношении тех, кто ему дорог.       А что сейчас? Эх… Сейчас он даже не мог схватиться за эти очаровательно чувствительные рожки, будто для того и созданные, обеими руками, чтобы как следует оттрахать кое-чей излишне болтливый рот, так как в одной из них приходилось держать кисть. Как и не мог видеть во всей красе, как хорошо Итто принимал его копию в себя за счет обтекаемости гидро созданий. По правде говоря, это не обязательно должен был быть именно его клон. Аято мог экспериментировать с его внешностью и даже размерами как угодно, но собственническая натура вряд ли бы позволила ему вообразить с Аратаки кого-либо кроме себя. Пусть даже это был лишенный разума и воли сгусток концентрированной элементальной энергии, что тем не менее справлялся со своей текущей задачей безукоризненно.       А именно вгонял в уже не такой тугой вход óни идеальную копию его члена до хрипов, поджимающихся на руках и ногах когтистых пальчиков и застилающих его невероятно красивые глаза слез чистого наслаждения. Несмотря на все, клон был прохладным с головы до пят, включая даже ту его часть, что оставалась в плену пыщащего жаром тела под ним, что заставляло Итто дрожать не только от удовольствия. Контраст температур кружил óни голову, пугающе напоминая ощущение перед потерей сознания от анафилактического шока, но за вычетом других неприятных симптомов и последствий. А член двойника, казалось, доставал собой до самых дальних уголков нижней части его тела, растекаясь внутри, словно вода, из которой он состоял, и заполняя собой все возможное пространство. Повинуясь догадке и очень непривычному ощущению внизу живота, Итто нашел в себе силы оторвать одну руку от бедер Аято, в процессе чуть не порвав когтями ткань его брюк, и опустил ее ниже, нащупав ладонью беспрестанно двигающийся под кожей бугорок. Осознание того, насколько глубоко его аники оказался внутри на этот раз, побудило óни сладко простонать, пустив еще одну волну вибрации по второму, состоящему уже из плоти и крови члену Аято, что так же до сих пор находился в нем.       Для того, что было создано целиком из воды, клон его аники казался удивительно плотным, почти как настоящий живой человек, только неестественно холодный и обладающий, судя по методичности и непрерывности движений бедрами, бесконечным запасом выносливости. Не твердый как гео — и на том спасибо. А уж о других элементальных альтернативах Итто и задумываться не рискнул, да и в его-то положении у него вряд ли бы это вышло, так как почти сразу же после начала этой сладкой пытки из хоть каких-то связных мыслей в его голове осталось лишь звучащее мантрой имя его возлюбленного, повторять которое вслух ему не позволяло одно существенное препятствие.       Когда его колени начали ощутимо дрожать, а терпеть непрерывные фрикции с обеих сторон стало совсем невмоготу, Итто попробовал податься назад, чтобы хотя бы челюсти дать немного отдохнуть, и это было ошибкой. Острые клычки демона будто только и ждали момента, чтобы проехаться по нежной коже чужого ствола, отчего во рту Аратаки в ту же секунду словно расцвел медный букет. Совсем не ожидавший этого Аято зашипел от мимолетной, но яркой вспышки боли, потеряв на мгновение контроль над остановившим свои движения клоном и рефлекторно дернув зажатой в рабочей руке кистью в сторону, чем безнадежно испортил документ. Благо, этот он от начала и до конца писал сам. Наиболее важные бумаги уже как полчаса лежали ближе к середине стола. Как раз на случай всяких непредвиденных ситуаций.       — Этот придется полностью переделать, — уже с трудом сохраняющий невозмутимость Аято замаскировал стон смешанного с болью удовольствия тем, что цокнул языком, полностью игнорируя пощипывание царапин. Все равно Итто, явно извиняясь, принялся тут же зализывать их широкими мазками языком, чем пустил по фасаду напускной хладнокровности комиссара еще пару трещин. Тому все-таки пришлось немного отпустить себя, позволяя себе тихое постанывание в закушенные до крови губы. А вот опускать на óни взгляд точно было ошибкой, едва не стоившей главе комиссии Ясиро его принципов.       Честное слово, у Аратаки сейчас была такая виноватая мордашка, что Аято хотелось больше не наказать, а притянуть его к себе в объятиях и заверить, что все хорошо и он ни капельки на него не злится. Но Итто знать об этом совершенно не обязательно — этот демоненок и так жутко избалованный. Кто-то обязан время от времени ставить его на место. И Аято уже давно с охотой возложил эту обязанность на себя.       — Неуклюжий óни… А ведь это мог бы быть последний документ…       Неясно, что именно послужило причиной хлынувших из глаз óни слез: возобновление клоном уже и так избыточной стимуляции или все же разочарованный тон его аники, которому Итто так хотел угодить и, кажется, с треском в этом провалился. Двойнику не было никакого дела до того, что последние несколько минут тот держался буквально на грани, но и его хозяин, будто в наказание, тоже не спешил сжалиться над Аратаки, которому едва хватало сил на то, чтобы продолжать стоять на то и дело норовящих разъехаться в стороны коленях. Что уж говорить о большем?       В какой-то момент он настолько утомился, что даже перестал двигать языком и окончательно отдал свое горло Аято в пользование, чем последний не преминул воспользоваться, схватив óни за рожек и задав желаемый темп толчков в жаркую тесноту его глотки. В любой иной ситуации Итто непременно бы очаровательно охнул и покраснел от такого обращения с его самой чувствительной после, разумеется, члена частью тела, но в этот раз ощущение просто затерялось в избытке других, более острых.       С каждым новым движением шелковой плоти внутри знаменитое упрямство Аратаки неизбежно истончалось, а пол казался ему все привлекательнее для того, чтобы распластаться на нем грудью и будь что будет. Итто уже был согласен даже на потерю сознания, лишь бы получить маленькую передышку. А там уж пусть Камисато продолжит развлекаться с ним как хочет — он совсем не против. В конце концов, аники ведь скучал по нему не меньше. Это будет вполне справедливо, разве нет?       Удовольствие танцевало на тонкой грани с болью. Все между ног óни словно горело: начиная с обильно истекающего смазкой на его бедра и безнадежно испорченную подушку члена, изнемогающего без внимания, поскольку Аято еще в самом начале строго-настрого запретил к нему прикасаться, и заканчивая внутренностями, что, по ощущениям, перестраивались в нем от напора гидро двойника. И тем не менее Итто покорно оставался на месте. Отчасти из желания доказать Камисато, что он выдержит что угодно, иначе он не Аратаки Итто — величайший óни, герой Ханамидзаки и просто лучший любовник его аники из всех, что у него когда-либо были! Ну разве кто-то еще на его месте смог бы продержаться так долго? То-то же!       — Ну-ну, не нужно хныкать, ты должен был понимать, к чему все приведет, если ты будешь так неосторожен. Продержишься еще немного ради меня, м? — изящные пальцы ласково коснулись мокрых от слез щек, надолго, однако, не задержавшись, дабы переместиться к заостренным ушкам и завести за них пару влажных прядей. Те так и лезли óни на лицо, а Камисато уж слишком хотелось сейчас его видеть. Истинным преступлением было скрывать от него, как красиво капельки горячих слез стекали вниз по дорожке из алых узоров на крепкую, припорошенную румянцем грудь его ручного демона. — Я знаю, ты сможешь. Ты у меня такой способный, ах… самый лучший… — на грани слышимости шептал Аято, прикрыв глаза и беспорядочно поглаживая любовника по волосам в погоне за долгожданной разрядкой. Стоит ли говорить, что парочка оставшихся документов были благополучно позабыты? — Никто не доставлял мне такого сильного удовольствия, как ты, мой дорогой Итто…       Теперь Итто поскуливал исключительно от похвалы, ставшей для него последней каплей. Ему даже не пришлось прикасаться к себе. Оргазм оказался столь оглушительным, что на мгновение заставил Аратаки забыть обо всем, кроме этого единственного ощущения. В том числе то, как безнадежно затекла его челюсть, а горло онемело. И то, что с языка и краешков губ по его подбородку теперь стекала не только его собственная слюна, смешиваясь на шее со слезами и потом, но и семя Аято, в последний момент освободившего его, по ощущениям, напрочь стертое изнутри горло, только чтобы спустить ему на лицо, а не как обычно в рот. Имеет же он право время от времени потакать подобным маленьким прихотям в награду за всю свою тяжелую работу, разве нет?       И его демоненку, пожалуй, не нужно было знать, что именно послужило причиной столь грязному, недостойному знатной особе поступку со стороны его аники. Но для себя Камисато готов был признать: все дело в слезах. Редкое зрелище заплаканной мордашки óни разбивали сердце Аято с той же силой, с которой пробуждали в нем желания, которых он сам стыдился, как бы невероятно ни звучало последнее.       Аято Камисато и чувство стыда? Вздор! Что ж, пусть все и дальше так думают. Он уж точно не собирается никого переубеждать.       Итто рухнул подбородком на бедро комиссара и наконец облегченно вздохнул. В изнеможении он даже не запомнил момент, в который гидро двойник Аято испарился в воздухе, как будто его и не было. Однако чувство пустоты не заставило долго себя ждать. В иной раз оно бы его расстроило, и он бы точно закапризничал, требуя Аято сейчас же вернуть все как было. А тот, конечно же, охотно бы послушался, беззлобно дразня своего óни за ненасытность. Но сейчас в кои-то веки полностью удовлетворенному Итто хотелось лишь сгрести возлюбленного в охапку и завалиться спать с ним в обнимку вплоть до следующего утра.       — Я и не знал, что твой двойник такое умеет…       — Честно говоря, я тоже, — не задумавшись ни на секунду, что он позволял себе только в присутствии Аратаки, ответил Аято на его сонное бормотание, и принялся с мягкой улыбкой вытирать с его лица следы своей несдержанности вытащенным из рукава платком. — Это была всего лишь догадка.       Оказывается, в Итто все еще оставалось достаточно сил, чтобы резко вздернуть голову. От такой неожиданности Аято едва не выронил платок.       — Ты хочешь сказать, он мог на меня напасть?! — скорее всего, это должно было быть криком, но на выходе у Аратаки получился только хрип. Итто аж закашлялся от возмущения и сухости в горле, упрямо отодвинув рукой тут же предложенную ему чашку воды (даже странно, что на этот раз не из рукава), только чтобы сразу передумать, выхватить ее из рук комиссара и осушить в пару глотков.       — Нет, не думаю. Наверное… — Аято так и замер с платком в руке, захлопав глазами. Кажется, за всю свою жизнь он не вкладывал столько актерского таланта в изображение святой невинности, вот только его смеющиеся глаза свели все эти старания на нет. — В любом случае, я бы никогда не позволил ему причинить тебе вред, дорогой.       — Ани-и-ки-и!!!       Натурально зарычав, óни в отместку, но не сильно — он же все-таки любит этого несносного человека — куснул чужое бедро прямо сквозь штанину, чем вызвал у Аято только смех, который уже не было никакого смысла сдерживать. Что-то подсказывало Камисато, что в этот раз одной коробкой леденцов в качестве извинения он не отделается.       Ну и пускай, думал он, зарывшись пальцами в волосы все еще демонстративно дующегося на него возлюбленного, дабы хоть немного его успокоить. Своему милому óни он подарил бы хоть целый мир, попроси тот об этом. Но все, чего Итто когда-либо у него просил, было его присутствие рядом и обещание никогда его не бросать.       «Такая странная, по-детски наивная просьба…» — периодически возвращаясь к этой мысли, посмеивался про себя Аято с нежной улыбкой, пока дописывал последний документ с мирно посапывающим на его коленях óни.       Как будто он мог поступить иначе…