Жертва

      Запах красных апельсинов забирался в самые лёгкие, мешал дышать, зудел под кожей. Плесень, покрывавшая сочные, но смердящие дольки, напоминала овечий пух. Сотни фруктов были разложены по столу, почти скрывая меж собой мумифицированные, застывшие в вечном ужасе головы. Мэри до этого не знала, что после Неё остаётся хоть что-то. Жрецы и жрицы убеждали несчастных родичей жертв, что останков нет совсем, хоронить нечего. Врали, видимо, скотское племя. Их самих, вечно наряженных в белое и украшенных железными нитями тонкой работы, Она не трогала. Поговаривали, что Она путала их со своими кровными детьми — недаром в новых последователей выбирали ребят самых бледных да черноволосых. Ей под стать. Истинны и не все жрицы знали, но народ их села в байку верил.       После настойки на белене кружилась голова, перед глазами всё плыло и вспыхивали красные искры, а во рту был тошнотворный горький привкус. Но белая до синевы мать заставила Мэри выпить целый стакан. Говорила, что так будет не больно и не страшно. Пыталась помочь, как уж могла. И была права — Мэри думала только о том, как бы удержать подступающую рвоту внутри и не упасть. Пространство казалось обманчивым, ненастоящим, а сосредоточенность на том, как половчее бы сделать шаг на бешено змеящемся полу, отгоняла тревогу. Даже жёлтые искривлённые головы не тронули девичьего сердца.       В дальнем углу зашевелилось нечто. Мешок из плоти, наполненный тем же, чем и люди, но в совершенно неправильном порядке. Не Она, конечно же, Её неудачное дитя. Оно напоминало красный куль с картошкой. Только торчало, вместо шеи, тощее колено, увенчанное единственным иссохшим глазом. Веки были слишком маленькими, да и ресницы заменяли зубы — всё клыки и коренные. Существо, кажется, пыталось рассмотреть Мэри, но по его хаотичным, агоническим шевелениям было сложно понять что-то наверняка. Девушка не сдержалась и согнулась пополам. Пищи ей не давали несколько дней, и изо рта лилась одна только едкая желчь. Оно открыло два отверстия в своём туловище и со свистом втянуло воздух — нюхало. Сквозь дыры Мэри могла увидеть его нутро, перевитое венами и сухожилиями. Она зажмурилась изо всех сил. Даже нехорошее опьянение от материнского прощального подарка уже не помогало. Послышался хруст, бульканье и шорох — существо восприняло присутствие человека и поползло звать Хозяйку.       «Как такое может вообще двигаться?» — подумала Мэри и отвернулась. Она не хотела знать ответ на собственный вопрос.       Храм изменялся. Камень трескался и осыпался толстой коркой, ненужной шелухою. Становилось жарче. Так жарко, как не бывало под землёй. Пол, стены — всё становилось мягким и упругим, слегка влажным. Почти уютным, вызывающим воспоминания настолько дальние, что невозможные для обычного человека. Даже стол с щедрыми жертвоприношениями слился с окружением, впитался в  нежное и обволакивающее.       Мэри не видела, но знала — там, наверху, всё тоже менялось, извращалось в новые формы. Каждый год, в самую длинную и безлунную ночь, опадали листья с деревьев, переставали дышать все слабые и немощные, мгновенно портился неубранный урожай, ледяные ветра рушили ветхие дома, переставали течь реки и трескались стёкла. Это всегда было концом, но таким, который ознаменовал скорое начало. Для всех, кроме жертвы. В прошлый год выбрали соседку Мэри, в этот раз её саму.       Уже протрезвевшая, что было бы невозможно в любой другой день года, нынешняя жертва стояла и смотрела, как на стене растёт прозрачный пузырь с мутной жидкостью внутри. В глубине стремительно развивалось маленькое тельце.  Из крохотного сгустка слизи росли конечности и головка, появилось и пропало подобие хвоста. Мэри предпочла бы даже не догадываться, что детки в утробе появляются так. Ребёнок тем временем уже напоминал обычного младенца, но упорно продолжал свой рост. Девочка, Она, пугающе быстро превращалась в девушку. Свернувшаяся в невероятную для человека позу, увитая «рубашкой», с серой и пульсирующей пуповиной между согнутых коленей — Она вызывала только отвращение. Таинство родов неспроста было именно Таинством.       Затих гул. До наступления этой мёртвой тишины Мэри даже не замечала окружавшего её шума. То, что было в пузыре, открыло бездонные провалы глаз. Влажные чёрные волосы, полнящиеся слизью, прятали всё лицо — кроме этих пугающих глаз. Полупрозрачный кожаный мешок стал слишком мало и уже душил своё наполнение. Закричав, Она разорвала своё неверное убежище отросшими до размеров когтей ногтями и упала вниз. Родилась.       Остатки вод расплескались по полу, постепенно принимавшему свой изначальный вид. Плоть вновь становилась камнем, вернулся и стол для жертвоприношений, только без фруктов. Теперь можно было ужаснуться тому, сколько костей нашли своё последнее пристанище здесь.       Дрожа всем телом, как в припадке, Она поднялась. По-собачьи встряхнулась и провела ладонью между бёдер. Пальцы блестели красным, металлическим. Менархе. Она была готова вновь даровать жизнь. Но цикл ещё не завершился. Хрустнув позвонками, Она слишком стремительно подняла голову и уставилась на Мэри.       — Можешь задать один вопрос, — голос скрипел и хрипел, как иссохшийся лес в ураган. — Такой подарок.       Селянке захотелось рассмеяться, но получилось только тихонько заплакать. На что Мэри ответы, если через несколько мгновений она умрёт?       — Зачем Тебе жертвы? Разве это не противоречит твоей сути? — всё же спросила девушка, надеясь, что ответ её утешит. Её лицо было не слишком выразительным, но и так виделось, что Она разочарована чужой глупостью.       — Чтобы создать новое, нужно убрать старое. Я вновь родилась, вновь нужна смерть. Жертва — акт благодарности за существование вашего вида, такого непохожего на остальных.       Ничего не прояснилось, но всё стало кристально ясно. Мэри должна умереть, чтобы все другие были в порядке. Тряхнув головой, Она по-лошадиному фыркнула и в одно движение оказалась совсем рядом. Тонкие пальцы обхватили плечи, коготки до крови оцарапали кожу. Такие нежные руки — и умеют причинять так много боли. Она приблизилась к лицу человека, Её дыхание морозило, как окно в стылый день.       — Умереть не есть жертва, глупое дитя, — и Она поцеловала девушку. Мэри полузадушено вскрикнула от удивления. Это был её первый поцелуй — и до чего же нежный. Чарующе мягкий. Небесный. Даже не заметила сначала, как ледяные ладони сжали шею. Мэри задыхалась, а Она до последнего ласкала её теплеющими губами.       Смерть пришла к Мэри в удивительно знакомом облике. Девушке показалось, что она видела вставшую рядом много раз. Что они провели всё детство вместе, буквально в соседних домах. Привиделось, наверно. Мэри подготовилась увидеть рай, ад или что там подготовило ей посмертие, но ничего не произошло. Сердце не билось, а Она так же обнимала девушку под внимательным взглядом Смерти, становившейся всё более телесной и привычной. Наконец Она отступила, чуть брезгливо.       — Жертва есть становление самой Смертью, жестокой, неугодной ни мне, ни людям, но необходимой что им, что мне.       Смерть сверкнула карими глазами, улыбнулась приветливо и осыпалась серыми хлопьями. Только обезвоженная до невозможного голова со стуком упала на плиты, да плащ опустился на плечи новой хозяйке. Подняв останки и небрежно оставив их на столе, Жизнь обняла свой округляющийся живот и вышла из зала. Мэри, уже почти забывшая своё имя, пошла собирать свою первую жатву.