Натсукаши

Чертовски холодно. Снег безжалостно складывается у тротуара. Еще совсем чуть-чуть — и выпадет рекордное количество осадков. Прохожие кутаются в воротники, шарфы и шапки, оставляя за собой легкие облачки пара. Нижняя челюсть отчеканивает по верхней пулемётной очередью: тук-тук-тук. Еще немного — и они, наверное, тоже выпадут. Твою мать, как же холодно. — Холодно, холодно, холодно, — бормочет себе под нос Чонгук, словно это ему сейчас чем-то поможет. Он слышит, как лопаются позвоночники снежинок под подошвами зимних ботинок и отстукивает зубами ещё громче. Надо было послушать эту сварливую дуру и надеть подштанники, а ей на голову мешок или пакет, чтобы меньше умничала. По улице бегут безвкусные предновогодние каверы — один хуже другого, и все в стиле «Всё у нас прекрасно». У Чонгука, по крайней мере, точно. И этот костюм из тонюсенькой ткани тому подтверждение. «Это же синтетика, идиот!», — орала сестра, но Чон без особого внимания закрыл за собой входную дверь и разом преодолел три лестничных пролёта. Как она вечно оказывается права? Чертова синтетика, пропади она пропадом. Ещё капельку — и, кажется, яйца отвалятся. Однако… что бы там ни трескалось, ни ломалось, ни валилось, но выполнять свою работу надо неизменно. Потому что это то, на чем строится капитализм, а, значит, и все остальное в этом мире. Эффект бабочки в реальном времени. Кто знает… Если Чон сейчас, допустим, не отдаст листовку китайской забегаловки стоящему у входа в магазин люксовой косметики парню в пальто, то тот не отправится в вышеуказанное заведение и не разделит уточку по-пекински с тронутым магнатом-энтузиастом, который профинансирует его, на первый взгляд, обреченную идею, и всё человечество, того и гляди, потеряет телепорт? Черт возьми, Чонгук не имеет права просрать телепорт. Может, на Чон Чонгуке сейчас строится все мироздание? На Чон Чонгуке и его тоненьком, мать его, красном костюме рака. — Мама, смотри, игрушка! Большая игрушка креветки! — доносится до него детским голосом. В костюме до жути сложно ориентироваться в пространстве. — Это не креветка, — отвечает ребенку его, вероятнее всего, мама. — Пойдем. И никто ведь даже не подумал о том, что живых раков в природе красными не обнаружить. Панцири раков краснеют в кипятке, потому что все пигменты, содержащиеся в их хитине, распадаются под воздействием высокой температуры — все, кроме красного. Сейчас он, получается, ходячий труп. И деньги… эти долбанные деньги тоже нужны всегда: на пачку Парламента, на пачку рамена на пачку валидола для матери и балетную пачку для сестры. Вся его жизнь измеряется в пачках. Это удручает. — Не желаете листовку? Чон подошёл к присевшей на автобусную остановку женщине в дубленке цвета молочного шоколада. Оторвавшись от вязания, она подняла к нему свои маленькие глазки и язвительно протянула: — Сынок, ты только глянь на этого краба. Не будешь учиться — этот костюм станет твоим, — обращалась она, по-видимому, к своему жирдяю. Тот как раз уткнулся в морду пса… на вид — кавалер кинг-чарльз-спаниель как из диснеевского мультфильма. Сказка на каждом шагу. — Во первых, — вздохнул Чонгук безрадостно, — он сюда не вместится, а во вторых, вместо того, чтобы сказать мне напрямую, что я неудачник, вы пытаетесь убедить в этом своего ребёнка. Отлично! Возможно, это и так, но я хотя бы не занимаюсь ерундой, вуалируя все это дело сублимацией. — Молодой человек, да что вы себе позволяете?! Не занимаю я этой вашей субил… сублимассой. — Су-бли-ма-ци-я, — диктует Чон по слогам. — Можете вышить это крестиком, как и «Наши-жизни-одинаково-серы-на-фоне-современных-реалий». Не думайте, что вы лучше других. Единственное, чем вы выделяетесь это, пожалуй, комплекцией. Но я не унываю: вчера вон в том углу меня избила местная школота, а сегодня там же я нашёл четвертак. Никогда не знаешь, что тебя ждёт. И это, — он проводит рукой по костюму, — рак, а не краб, и вашему сыну его скоро диагностируют, если он не выплюнет тот кусочек снега, на который предварительно нассала ваша собака… Листовку? Не отрывая от Чонгука взгляда она оттянула к себе сына, а затем удрученно забрала листовку из чужой клешни. — Да, пожалуй, — вышло облаком пара из ее рта и растворилось в воздухе. Пока Чонгук думал над разрушением капитализма, ему в голову пришла идея для нового рассказа. Как всегда некстати: в почти тридцатиградусный мороз в синтетических штанишках и руках-клешнях. Самое то для писательства. Он смотрит на свои листовки и прикидывает, насколько сильно ему нужна эта обреченная должность клоуна на полставки. Всего-то надо дотянуться до блокнота и вписать пару мыслей на тему круговорота листовок в природе огромного мегаполиса. Вот сейчас ее выбрасывают в общественном транспорте, а уже через три дня, пропутешествовав по городу, реклама оказывается в руках местной мафии. Сухонький старый дед, сжимая в зубах тоненькую сигарету, а в руке Микро-Узи вспомнит, что именно эти иммигранты из Китая задолжали ему дивиденды. Чон поморщился: нет, не пойдет… Он никогда не любил истории о мафиозниках. Справа послышались крайне уверенные шаги, словно идущий намерен Чонгука, по меньшей мере, сбить с ног, если не убить вовсе. Развернувшись корпусом, он обнаруживает в полуметре от себя высокого белобрысого парня. На шее распущенным висит шарф в знаменитую красно-бежево-черную полоску, а на туловище — длинное темно серое пальто. — Тебе помочь? — спрашивает он, как спрашивают крутые парни из голливудских фильмов. Его волосы были настолько белыми, что казалось, если он сейчас упадёт в снег, то всем покажется, что парень просто лысый. Тот самый парень, который в Чоновом воображении должен изобрести телепорт. — Мне платят не за то, чтобы эти листовки раздавались на ура, а за то, чтобы раздавал их именно я. Подошедший дотрагивается до своего шарфа, растирая его между пальцев, какое-то время слышится тихий скрежет новой ткани, и снова серьезно спрашивает: — Эгоцентрично, не находишь? Чонгук не знал, что на это ответить. У него в целом с живой коммуникацией складывались некоторые вопросы. На морозе мозг медленно и беспощадно отключается, а язык становится бесповоротливым как мертвая селедка. Парень, кажется, не особо ждет ответа, и потому Чон отворачивается и дальше размахивает невостребованными бумажками. — Тебя как звать? — не сдается тот. — Рачок Расти, не видишь, что ли? — Где это написано? — На самом пикантном месте. Чон делает шаг в сторону и демонстрирует брюшко своего рака, на этикетке которого тонким, но кривым шрифтом написано: «Рачок Расти». — А меня Намджун. Говоря откровенно, Чонгук не особо хочет раскрывать свою личность. Он поднимает к парню глаза, высказывая насколько ему неинтересен этот диалог, и возвращается к раздаче. Становится холоднее. — Пройдем сюда, — командует Намджун и добавляет, уже немного подумав, — пожалуйста. Чонгук, диктуемый замороженным мозгом, подчиняется. Намджун завел его между магазином товаров для животных и аптекой. Такие зазоры Чонгук любит называть пространствами повышенной энергии; порталами между мирами. Только сейчас искать творческий подход к местным бомжатникам не было ни сил, ни желания. В переулке теплее, но свет сюда попадает, надо заметить, с большим трудом, и лицо Намджуна видно наполовину, как через камеру с пониженной яркостью. — Снимай, — указывает он на панцирь. — Я не раздеваюсь по чужой просьбе, — ухмыляется Чон, сам не понимая зачем. — По крайней мере, забесплатно. — Называй цену. Со стороны они смотрятся, должно быть, странно. Белобрысый маньяк терроризирует ракообразного в тоненьких красных штанишках. Он оглядывает свой костюм: сейчас он бы даже за миллион вон бы не разделся. Намджун смотрит на Чонгука выжидающе, словно знает наперед, чем все закончится. Чонгук смотрит на Намджуна устало, мечтая, чтобы все действительно закончилось. — К чему все это? — спрашивает он на грани жизни и смерти. — Поменяемся местами. Звучит это утвердительно, Чонгук тоже не против чуть-чуть поязвить: — Спектакль «Принц и нищий» ниже улицей. — Поверь, это жизненно необходимо. Чонгук, хоть лопни, не может определить значимость, которую вкладывает в это выступление Намджун. — У меня там ничего нет, — он несильно ткнул себя в грудь, — почти. Намджун посмотрел куда-то через дорогу, и в его глазах пробежала видимая идея, Чонгук даже не стал смотреть в том же направлении. Он просто позволил взять себя за клешню под твердое «Пойдем», и перевести через дорогу, ловя на себе рассерженные сигналы ехавших на них автомобилей. Странные ребята… Не видят, что ли, что парень через дорогу креветку ведет? Целью дислокации Намджуна была крохотная забегаловка под банальным названием «Вкус-ус», явно мечтающая вырасти в скромное кафе. Вдоль стены стояло всего три столика, два из которых уже были заняты такими же продрогшими и, вероятно, совсем немного бездомными людьми. По правую сторону располагалась невысокая витрина с простой, но крайне аппетитной на вид выпечкой. Чонгук бы даже сказал: «Насколько она была проста в своем виде, настолько и была прекрасна по структуре». Что-то в стиле классиков английской литературы. — Выбирай, — Намджун важно опирается на витрину. Не сказать, что Чонгук любит, когда им помыкают, но тон Намджуна не терпит нытья и отнекиваний, да и есть хочется… до ужаса. — Мне булочку с мясом, — на удивление робко, борясь с неподвижным языком, произносит он. — Три булочки с мясом, — тут же вносит свои коррективы Намджун, — вон тот странный крендель и два… — он поворачивает голову к Чонгуку. — Сладкое любишь? По Чону наконец бежит долгожданное тепло. Вызванное то ли обогревателем, то ли вопросом. Не отрывая взгляда от выпечки, он шепчет: — Люблю. — Тогда еще два круассана и пончик, — в голосе Намджуна слышится улыбка, та самая тональность, которую невозможно подделать, — который без дырки, — он снова повернулся к Чонгуку. — Запивать чем? — Просто чай… — Чонгук обратился к продавцу, — зеленый. Ловким движением Намджун оплачивает заказ, прикоснувшись телефоном к терминалу. Тот довольно, почти блаженно пикает в подтверждение сожженых электронных денег. Магия, не меньше. Они заняли последний свободный столик. — Давай костюм. — Ладонь Намджуна висела на уровня Чонова пупка. Чонгук несильно прикусил щеку с внутренней стороны, чтобы убедиться в действительности происходящего и натренированными движениями избавился от корпуса. В конце концов, снимать, как и спускаться по лестнице, всегда проще. С той же легкостью он поменял свои клешни на человеческие кисти и вернулся за столик в одной белой футболке и красных штанишках. — Их снимать не буду. Иди в брюках. Намджун измерил глазами путь от столика до местного сортира: — Я в туалете надену. Для него очевидно подобные мероприятия казались интимными. Повесив пальто и шарф на одинокий крючок, он отлучился в туалет. Чонгук, как впрочем и все остальные во «Вкус-усе», не нашли ничего постыдного в общественном избавлении от панциря. Продавец за прилавком без особой заинтересованности в происходящем подпирает широкий подбородок ладонью и смотрит программу «Тeen Idol» по ящику. Наверное, тоже представляет себя идеальным, богатым, но с расшатанной психикой. Кажется, ему нет никакого дела до белобрысого придурка, только что протащившего у его носа костюм рака. Даже более того, если Намджун сейчас пустится танцевать самбо молодых морепродуктов, то этот мальчик с бейджиком «Хосок» и вовсе будет вытягивать шею, чтобы не пропустить то самое движение на той самой минуте. Намджун впрочем все ещё торчит в уборной. Ему там, надо полагать, вообще ни разу неудобно. Чонгук готов поклясться, что из-за двери, а она закрывается, к слову, с особым трудом, слышались чертыхания и некий… изысканный мат. Как ни крути, а богатые и бедные матерятся по-разному. Прошли минуты, по телеку презентовали уже третью группу, как Намджун наконец вышел. — Все, я пошел. Пожелайте мне удачи! — попросил он присутствующих. Разумеется, безуспешно. Какое-то время — добрые минут пятнадцать Чонгук наблюдал за попытками Намджуна прожить свою жизнь в качестве ракообразного или, правильнее выразиться, простого бедного парня, и лопал свой ужин. В кафе тепло, программа с субтильными подростками сменилась на шоу ретро-старичков. Играла какая-то ненавязчивая мелодия, в ладонях стыл зеленый чай, язык реанимировался, яйца капитулировать не собирались, и в голове вдруг образовалось подобие порядка. Он обвел взглядом своих соседей, их безэмоциональные физиономии навевали тоску. Чонгук вынул блокнот, ощутив поэтическое вдохновение. Ручкой он наскреб: «Было чертовски холодно. Снег безжалостно складывался у тротуара». Он любил свой блокнот: его пожёванные края, рисунки на полях и собранные по городу стикеры. Все это делало его им, и в моменты соприкосновения с бумагой Чонгуку казалось, что он в этой жизни, действительно, что-то да понимает; будто находит нужные этому человечеству слова. Хоть в остальное время и позволяет себе поведение отъявленного засранца. На ум вдруг полезло слово японского происхождения, как же оно… Натсукаши, точно. Оно используется в тех случаях, когда в памяти тут и там всплывают маленькие прелести жизни. Японцы, на самом деле, говорят «Натсукаси», но, как и суши, маленькие прелести совсем немного преобразовались. Весь его блокнот состоит из разного рода Натсукаши, только разделить их, к сожалению, почти что не с кем. Он снова поднял взгляд на Намджуна: какие же они все-таки с этим парнем друг на друга непохожие. Но, как это нередко бывает, похожие люди часто говорят о разном, а разные — об одном. Все эти размышления легонько его разнежили, совсем немного хотелось спать. Стало даже как-то стыдно перед той женщиной на остановке… Он направился в туалет, а когда вернулся, то обнаружил за столом огромного красного рака, в нем — вместо внутренностей — сидел белобрысый парень с не менее красными щечками. Именно щечками, потому что они казались маленькими и очень мягкими. Только в руках он листал именно Чонов блокнот, и в этом любопытстве Чонгук уже ничего милого не увидел. — Любопытному парню на базаре… — произносит он, легким движением руки забирая из чужой слабой хватки свой блокнот. — Выдали премию за эксклюзивную находку, — заканчивает за него Намджун. — Ты не думал редактором работать или писать статьи? Сейчас же все новости на интернет-платформах читают. — Не берут, опыта нет. Намджун несколько минут наблюдал за происходящим за окном: бескрайняя вереница прохожих все не желала заканчиваться. Все направлялись по своим предновогодним делам, надеясь на чудо. — Ты вообще как, любишь пафосные выступления? — спросил он. Чонгук аккуратно собрал использованные салфетки и грязную посуду к краю стола. Хосок, казалось, не особо собирался за ними убирать. Он откинулся на спинку дивана, в теле приятно шипел вечер: — Да не особо. — Тогда просто вышлю сообщение. Попрошу друга из Ханкёрэ… Знаешь же что это, да? — Намджун бросил взгляд на Чона, тот кивнул, определенно зная платный новостной портал. — Попрошу рассмотреть тебя. Я у них много шняги читаю. У тебя интересная манера письма или, как у вас говорят… слог? Свой номер продиктуй. Чонгук продиктовал. — Все тогда, — Намджун встал, вылез из панциря, словно уже прижился в сердитой атмосфере, но, а этот контраст, коих в белобрысом парне было множество, Чона поразил, с прежним изяществом натянул свое пальто. Он заметно нервничал, но пытался скрыть это за слоем одежды. — У тебя еще есть планы? — Дойду до пункта, переоденусь и домой, — Чон почесал себя за ухом. Почесалось, честно! Ему вдруг стало неловко, как бывает неловко перед старшеклассниками ученикам среднего звена. — Спасибо. — Этот вечер был обречен стать особенным, — ответил Намджун вместо привычного «Пожалуйста». Он немного неловко поклонился, бросил на прощание что-то негромкое, похожее на «До встречи», и ушел. Чонгук же остался сидеть напротив своего костюма. Со стороны это выглядело так, словно у них проходит романтический ужин. Интересно, они с Намджуном выглядели так же? — Мы закрываемся, — впервые подал голос продавец. Что-то торчало из-под рака, привлекая Чоново внимание. На диване, придавленный костюмом, тоскливо валялся шарф Намджуна. Оставил. В кармане брякнул телефон, напоминая о своем существовании. Того же хотелось и Намджуну с прилетевшей от него эсэмэской: «Черт, кажется, я оставил у тебя свой шарф… Вот незадача! Нам придется увидеться снова. Ты пока присмотри за ним, он немного страдает от одиночества и любит висеть на шее. Надеюсь на тебя, Расти». Чонгук выключил телефон и, убрав тот вместе с блокнотом в карман штанишек, надел костюм. Где-то в мечтах он уже с ним прощался. Шарф лежал, действительно, немого одиноко и тому, как и Чонгуку, казалось, было холодно. Кафе закрывалось, ночь начиналась, шарф все лежал. Он подцепил пальцами край бежевой ткани и все же накинул ту на шею. Да, он, без сомнений, смотрелся странно. Но это его сейчас уже ни капли не заботило. Легкие обороты: раз, два… и тепло. Очень тепло. Чертовски.