crystal love

тэтте знает — это никогда не было его виной. это не было виной дзëно, это не было виной их родителей и одноклассников. это просто было отвратительным стечением обстоятельств, на которые тэтте, как бы ни старался, не мог повлиять. и теперь он здесь. в центре танцпола, двигается в такт с очередной незнакомкой, лица которой так и не смог разглядеть. тошнит. толпа собирается вокруг него. они кричат, но музыка оказывается громче, превращая их голоса в какофонию случайных выкриков и пения. тошнит. девушка лезет к его штанам. тошнит. еë зрачки расширены, покрывают почти всю радужку. тэтте знает — его глаза абсолютно такие же, темные и заплывшие от накатившего прилива дофамина. боль тэтте игнорирует. всё ещё тошнит. тэтте касается её губ трясущимися пальцами. целовать их не хочется от слова совсем, слишком это кажется неправильным. но её касания настойчивые и тёплые, вызывающие абсолютно странное и волнующее возбуждение. тэтте тоже трогает её но от тошноты избавиться не может. — а мне говорили, что тебе ни до кого дела нет, — она хихикает ему на ухо и скользит по торсу тэтте дрожащими руками. — но что насчёт меня? — и до тебя мне дела нет, — на одном дыхании произносит тэтте и, оттолкнув девушку, уходит, сливаясь с толпой. тошниттошниттошнит. холодный осенний воздух бьёт по ноздрям, и тэтте закрывает нос ладонью, лишь бы успеть вытереть мерзко-гнилую кровь с рубашки. мама и так им разочарована. он пару раз непроизвольно дёргает рукой — эдакая тупая побочка от употребления просто конской дозы альфы. как и разрушение костей. он роется в карманах, но ничего кроме пустых зип-пакетиков и автобусных билетиков не находит. пиздец. — мерзость какая, — шепчет дзёно. он ужасно апатичный и печальный, почти слепыми глазами смотрит на тэтте и плюётся на асфальт. — ненаход? — иди ты, — говорит тэтте и чувствует приятное и легкое покалывание в носу. вот и ржавая тёмная кровь пошла. — о-о-о-о, у кого-то тут передоз. впишешь меня в завещание? — ни стыда, ни совести. дзёно глухо смеётся. он во время отходняка всегда такой — саркастичный и улыбчивый. такой, каким тэтте его помнит лучше всего. тэтте всё это ненавидит. ненавидит наркотики, ненавидит клуб, в котором они тусуются каждую ночь, ненавидит чешское пиво и дзёно… нет, дзёно он всё ещё не может ненавидеть. но тэтте бы хотел. ненавидеть дзёно, — гнилого, гнусного и почти мёртвого торча, — было бы намного легче, чем упиваться любовью к нему во время очередного серотонинового передоза. касаться его тонких век, перебирать сожжённые краской волосы и до крови целовать — почти физически больно. «всё хорошо, тэтте, ты не любишь меня. ты просто наркоман ебаный». тошнит. тэтте был бы рад выблевать уже наконец свои сгнившие органы и уйти в мир иной вариться в котле. было бы неплохо, если бы бог их с дзёно помиловал, мол, «да, жизнь у вас была отстойная, вот вам второй шанс, что ли, а то неприятно получится как-то» и в новой жизни они с саигику будут счастливы. может, даже съездят в лувр, как и мечтали в школе. но если бог и есть, — то он давно их покинул. так что всё, что им теперь остаётся, так это дрожаще друг друга обнимать. — фу, от меня теперь твоей блевотнёй воняет, — говорит дзёно и нервно осматривает себя, корчась от фантомной грязи. тэтте его целует, привычно прикусывая губы дзёно и притягивая его за ломкие волосы. это глупо и мерзко, дзёно кусается в ответ, и это отдаётся для тэтте ужасающей волной мурашек по всему телу. — я тебя в наркологичку отправлю, если продолжишь такой хуйней страдать. — я тебя тогда ментам сдам. — засранец, — дзёно дает ему слабый щелбан. они оба стали почти ходячими трупами за эти пару лет, и это кажется ещё более жалким, чем когда-либо до этого. дзёно не улыбается больше. не улыбается как раньше вообще. и это больнее всего на свете. дзёно лишь пресно-лживо ухмыляется и притягивает тэтте к себе ещё ближе. — надеюсь, что ты умрешь. но только после меня. тэтте прижимает дзёно к себе, трясущимися руками перебирая волосы на его затылке. иногда саигику бывает таким жестоким. тэтте знает — это никогда не было его виной. виной дзёно это не было тоже, но кто-то же всё равно был виновен в том, что они в свои жалкие девятнадцать умирали от передоза синтетическими наркотиками? — дзёно, — шепчет тэтте ему в губы. — ты не умрёшь. и я не умру. — предлагаешь мне в лечебницу лечь? — а у нас есть выбор? или хочешь умереть как последний неудачник? — аж лучше так. — тогда это не приглашение на лечение, — тэтте смотрит в почти белоснежные глаза дзёно. когда-то они были ясными и живыми, а сейчас… сейчас они имеют то, что имеют. — это я так тебя на свидание зову. — пх-ха, — дзёно хихикает и эфирно целует его. смесь из крови и рвоты абсолютно отвратительна, и тэтте надеется, что это последний раз, когда они с дзёно целуются так — за клубом, в наркотически-алкогольном опьянении, утопая в страхе перед завтрашним днём. — ладно, так уж быть, схожу я с тобой на свиданку