Семья

Джек двигается ленивым шагом. Насвистывая трель синицы, он с упоением вдыхает запах стоялой воды. В этой части дома всегда влажно — и плесень разрастается, как паутина. Запах водится такой, будто прямиком из затопленного подвала кто-то провел трубу наверх. Но сырость только обволакивает легкие Джека и нежно целует в горбинку носа. В этом крыле не разит тухлой кровью, а Джеку большего и не надо. Он, знаете ли, эстет. Стены ласково шепчут на ухо молитву о спасении души. Пятно вина под подоконником никто так и не смог оттереть. А пытался ли? — недовольно скребет когтями дом. Но Джек проходит мимо. Он улыбается — одиночество мягкими руками гладит по голове. Дома приятно быть одному — пока семья с бойней вырывает для себя еще один день жизни, пытаясь урвать на охоте как можно больше человеческих душ. Абсолютно один, однако, Джек не бывает никогда. Тусклое освещение блекнет — лампочка мигает, и на несколько долгих секунд коридор погружается в звенящую черноту. Улыбка Джека становится чуть шире и добрее:       — Проказничаешь? Темнота расходится густыми кусками. На свету показываются два больших зеленых глаза.       — Почему ты опять один? — брови Салли недовольно сдвигаются к переносице. Умиление трогает Джека. — Почему они так часто оставляют тебя одного, Джек? Тебе не грустно здесь? Разорванный от уха до уха медведь в её дрожащих руках застывает в гримасе клоунского оскала. Джек один, потому что Джек хорош в том, кто он и есть, и в том, какими методами он пользуется. Он один, потому стабилен в своей манере приносить ему столько жертв, сколько требуется, и даже, если это погожая тихая ночь, не предвещающая злостности, приносить ещё больше невинных душ. Джек садится на корточки, глядя на Салли — верного маленького друга — снизу вверх глубокими черными глазами. Тишина перестает колоть кончики пальцев, когда из темноты выходит фея в розовом платье: и в тот же момент мир на мгновение перестает быть черно-белым.       — Кому-то нужно присматривать за домом, пока все, — Джек прокашливается, — Заняты делом.       — Я знаю, что они на охоте! Папа мне всё рассказывал! Джек продолжает улыбаться, хотя сердце — гниющее под натиском железных легких — пропускает удар. По рукам бежит нервный холодок.       — Да, разумеется, папа говорил тебе, — он стискивает зубы. Одно упоминание — и в голове каша. Затем, чтобы отвлечь себя и Салли, медленным и аккуратным движением он вытягивает из её объятий игрушку. Салли сначала протестующе мычит, но потом сдается. Джек ведь хороший, Джек всегда поможет. — Кто сделал это, милая? Кто порвал твоего Тедди?       — Кто порвал? — переспрашивает она. Чтобы придумать ответ, не иначе.       — Да. Это был Тоби?       — Нет, это не Тоби, — Салли вертит головой, складывая руки на груди. Капля багровой крови, никогда не свертывающейся и всегда алой, тихо стекает по её лицу. Джек медленно поднимает руку, стирая след над тонкой бровью. — Я не хочу говорить кто это сделал, Джек. Ябедничать плохо.       — Салли, ты что? Это совсем не ябедничество. Тебя кто-то обидел, и ты просто скажешь мне имя, — он говорит тихо, аккуратно, словно боится спугнуть, — Я поговорю с этим человеком, скажу ему, что так делать нельзя. Нельзя трогать чужие вещи. Всего-то.       — Нет, Джек, я знаю, что вы будете драться! А папа не любит драки. И я тоже не люблю! — Лампочка над их головами протяжно трещит — Салли злится.       — Но папа еще больше разозлится, если узнает, что тебя кто-то обидел, — пытается Джек. Она закусывает губу, обратно прижимая плюшевую голову медведя к груди. В отчаянной попытке защитить. На лице отражается смятение — губы поджимаются в аккуратный бантик. Салли соизмеряет все «за» и «против», глядя бегающими блестящими глазами на покорно склонившегося рыцаря. Салли — умная девочка, потому что в её взгляде считывается согласие. Опустивголову, она шепчет:       — Это был Джефф. Джек кивает, сохраняя непринужденную холодность лица, и улыбается Салли.       — Спасибо за твою честность, принцесса. А теперь, — он встаёт на ноги и протягивает ей раскрытую ладонь, — Раз ты наконец-то появилась, сыграешь со мной в игру? Зелёные глаза вспыхивают изумрудным свечением. Джек однажды распотрошит Джеффа — медленно, с особым кровожадным удовольствием.       

***

       Джейн едва держится на ногах — каждую ебаную минуту тело сотрясает дрожь. Руки — изодранные в кровь, — скользят по деревянной поверхности двери и не могут зацепиться за ручку. Джейн смотрит на пальцы с почти что смертельной ненавистью — предатели. Еще несколько секунд, и она безвольным телом упадет на порог на радость обывателей. Глухой рык раздается из глубины души, и Джейн из последних сил бьет по двери, остервенело шипя от боли.       — Открывай же, кто бы там, блять, ни был, — шепчет она, устало поднимая голову. Шейные позвонки хрустят. Серо-голубое небо задорно подмигивает красной улыбкой. 16:25. Джек отрывает дверь, и вместо беспокойства на его лице играет надменная сладкая усмешка, стоит только оглядеть её плачевное состояние:       — Спасибо, Боже, Джейн Аркенсоу выигрывает этот раунд у госпожи смерти и возвращается домой! — смеется. — Голова на месте, куколка? Джейн хочет придушить его плечевым ремнем — хочет поглядеть, как ехидные чёрные глазенки лопаются от давления. Если бы не два сломанных ребра, о, Джейн бы не сдержала себя, едва Джек открыл дверь и рот.       — С дороги, Найрас. Она проходит мимо, хромая. Бедренная артерия чудом осталась цела. Дверь за спиной заглушено хлопает, и в нос бьет привычный запах нагретой пыли, сгоревшего хлеба и спирта.       — Я тоже скучал по тебе, ведьма.       — Я первая? — Спрашивает она без особой надежды, падая на диван. В позвоночник бьет пружина, и Джейн, помимо прочей боли, пытается справиться еще и с этой. Тело гудит. Приходится прислушаться к себе — обратиться внутрь, меряя пульс в тщетной попытке заставить сердце биться медленнее. Приступы тахикардии стали частой проблемой: жгут и царапют грудь. Джейн морщится.       — Не буду портить тебе настроение, сестра, — мурлычет Джек, скрываясь на кухне. Джейн смотрит ему в спину до тех пор, пока может видеть, а потом выдыхает и роняет свинцовую голову на подушку. Потолок не белый — пропитавшийся сигаретным дымом — словно кто-то поссал вверх тормашками. Сколько раз Джейн просила не дымить здесь, если в паре метров — входная дверь и простирающийся на две сотни мили в каждую сторону Шервуд.       — Не называй меня так, — говорит она вслед, одумавшись.       — Почему это? — тянет бас из-за стены, — Для семьи ты больно нерадива, Джейн. Мы же должны оказывать друг другу поддержку. Джек выходит с кухни со стаканом воды, и замирает, прислонившись к проему. Джейн и глазом не ведет. Её дыхание остается прерывистым и резким — в сумеречной тишине слышатся только предсмертные хрипы. Джеку нравится это зрелище: беззащитная погубленная белая овечка, умытая кровью (своей или ..?). Джейн выглядит так, словно от падения её отделяет только один вздох, и она тщательно отмеряет каждый, скупо двигает грудной клеткой, не позволяя ребрам лишний раз прорвать плоть легких.       — Я слышу твои мысли, брат, — сипит она. Голос совсем падает — хриплый и, на удивление, спокойный. Джек холодливо усмехается и подходит ближе, ставит на столик стакан и не отходит. Напряжение нарастает, когда Джейн ловит его взгляд, не уступая, и смотрит в ответ. Все силы уходят на то, чтобы противостоять в молчаливой борьбе за лидерство, но … Вот дела, сил у Джейн едва хватает для ровного дыхания. Выдержав не больше минуты невнятного переглядывания, она принимает смиренное поражение под звонкий змеиную цокот языка и берет дрожащей рукой стакан. Джек по своей природе — хищник, эмоции — даже самые яркие напускные — не овладевают его холодным рассудком, а руки никогда не промазывают. Джейн ровня ему. Правда. Но не с торчащим в бедре осколком стекла. Джек снова присвистывает — это стало его дурной привычкой в последнее время, — и садится в соседнее кресло. Джейн затылком чувствует его темный взгляд.       — Ну так и?       — Я- — Джейн осекается, с интересом и раздражением разглядывая торчаще из правого бедра стекло, — Выпала из окна. С четвертого этажа. Куча шума и криков, — она хватается за острый край. И вырывает со свистом из легких. Джек поглядывает с безразличием. Куда больше его интересует стекающая по руке Джейн кровь, чем на мгновение замершее в мученической агонии лицо. Джек уверена, что у Джейн вкусная кровь, но ему ещё не выпадало возможности попробовать. Джейн не кричит — очевидно, боится, что не сросшиеся ребра прорежут внутри дыру.       — Пиздец, — она тяжелыми глотками снова пьет воду, — Он дал мне регенерацию, но оставил низкий болевой порог.       — Не так сильно тебя любит, получается? — Джек скалится, но не издевательски. В его тоне проскальзывает нежность, что хлестко бьет Джейн по лицу. — Но конкуренция уже подрастает. Это он про Салли говорит. И это он так шутит — ни одна астрономическая единица времени не способна заставить её тело и разум расти и развиваться. Восьмилетний рассудок — тюрьма.       — Салли стала реже проявляться на свету, кстати. Меня это настораживает, — Джек жмет плечами, считывая возникший в воздухе вопрос, — Но когда я встретил её сегодня, она была очень расстроенной. А еще, тебе понравится, она снова его назвала папой. Сказала, что он будет зол, если мы опять будем драться. Джейн кивает, глядя в никуда и громко думая. Чёрные склеры глаз не позволяют Джеку заглянуть поглубже, залезть в её голову и хорошенько раскрутить гайки. Единственный верный способ — взять топор и раскроить череп, насыщаясь стекающим по пальцам мозгом. О, у Джейн, наверняка, красивый мозг. Если бы Джеку было позволено собирать коллекцию в подвале, а все они не жили бы в тисках под жестким гнетом, он бы отправился на затяжную охоту за её милой головкой.       — А у нас есть повод для драк? Вопрос риторического характера. Дайте Джейн красный флаг, и она с особой фанатичностью разорвет на куски каждого. Джек улыбается.       — С твоим закадычным другом повод не нужен.       — Какая жестокая провинность с его стороны, — Джейн подхватывает улыбку. Но идиллия разговора трескается по швам. Входной проем дрожит и скрипит. Две пары глаз оборачиваются с недоумением. Дверь распахивается, словно её выбивают ногой, а за порогом стоит Джуди. Она презренно молчит, пока бело-золотые искры ангельской силы опадают. Впитываются стенами дома. Вытянутая рука медленно опускается. Черные глаза встречаются с взглядом Джейн, и ей смешно от того, насколько мало у их создателей было вдохновения: две черно-белые души глядят друг на друга, не понимая. Тяжелый железный меч оставляет за собой кровавую дорожку. В грузном молчании, не проронив и вздоха, Джуди идет к лестнице. Тело в белом платье словно сводит судорогой — её мышцы напряжены, а ноги двигаются, как по велению кукловода.       — Расправь крылья, пташка! — усмехается вслед Джейн. Жалеет моментально, потому что Джуди театрально замирает и оборачивается через плечо. Во взгляде — ни одного проблеска надежды на спасение. Но Судья Ангелов проявляет благое милосердия:       — Когда Джуди расправит крылья, отрубленная голова Джейн Аркенсоу будет позорно насажена на крест, — и она уходит. Не худшая смерть, которую Джейн предсказывали.       — Не трогай её, — вертит головой Джек. А то у Джейн не осталось хватки это уяснить.       — Что с ней происходит?       — А что — с нами? — высокопарно вторит Джек и встает. Она закатывает глаза. Джек любит приукрасить слова излишним драматизмом. Не встреться они под покровом дома с глазами и ушами, на какую мировую сцену завела бы его жизнь? Джейн думаетт, что у судьбы расклад на каждого предначертан кровью, и единственный выход от семьи — смерть. А значит, Джек вполне мог бы стать ошметками трупа, которые Прокси бы приволокли из леса, чтобы сжечь. И гармония в мире бы воцарилась вновь — ведь все дороги в конце концов привели бы их домой.       

***

       Волосы на загривке рвутся, когда Джилл медленно сжимает когтистой рукой человеческую голову. Мужик орет. Орет как маленькая розовая свинка на бойне — визжит, что есть мочи. Джилл бьет его лицом об асфальт один раз. Второй. Третий. В смеркающейся тишине слышно, как хрустит носовой хрящ. Воздух пропитывается страхом. Джек наслаждается этим запахом. Его длинный рот растягивается в неестественно большой улыбке, оголяющей два ряда нечеловеческих клыков.       — Привет, малыш, — голос прыгает от низких до звонких тонов. Бьет мужика по ушам — по тем, которые Джилл хочет оторвать, чтобы заставить его самолично сожрать. Она встает с его спины. Рвет когтями кожу вдоль позвоночника. Мужик хрипит, начинает возиться, забавно дергая руками и ногами, как навозный жук. Смех Джека и Джилл сливается в один звонкий вой гиены, окружающей жертву.       — Кто вы такие?! — кричит свинка, пытаясь отползти и хватаясь рукой за разбитое лицо. В лице читается агония и чистый ужас. Мир трясётся и лопается, как правый глаз. Джек ловит его взгляд. Джек снова улыбается, и улыбка эта оставляет горящий след у мужика под веками, когда он пытается уйти, сбежать, сдвинуться с места. Когти Джилл словно вросли под кожу, оставляя в теле не только зазоры, но и кусочки лоснящейся тьмы. Он пытается встать на ноги, но тело не слушается. Выходит только ползти, скуля и вытирая бесконечный кровавый водопад из носа.       — Куда малыш собрался? — Джек делает игривый шаг вперед — его штаны на подтяжках нелепо раскачиваются на чрезмерно худом и вытянутом теле. Неестественно длинная рука тянется вперед. Мужик орет, внутри него снова просыпается острая жажда жизни. Он пытается скрыться, но Джек каждый раз оказывается ближе и ближе, и свинка снова заливается кровавыми слезами. Наверное, ему хочется закрыть глаза и проснуться в теплой лавандовой постели. Но стоит только крепко зажмурить веки, а потом раскрыть их, как ужасающе бледное лицо Джека оказывается в нескольких сантиметрах, и мутноватые, пьяные от запаха крови глаза смотрят прямо внутрь. Нет, не души. Джек уже просчитывает, как долго тушное тело можно будет потрошить.       — Я вообще больше по маленьким детишкам, дружок, — его клыки смыкаются и распахиваются на каждом слоге, — Ну, знаешь, их противные писклявые визги, маленькие дрожащие коленочки — самый сок. Но ты соответствуешь всем моим требованиям. Сквозь затухающую дымку боли и черную пелену перед глазами мужик видит, как черно-белый клоун нахально подмигивает ему. Мгновенно хочется блевать — да так, чтобы изнутри вышло вся чернота, что эти двое поселили за несколько минут. Но от страха парализует конечности. Полная луна ехидно улыбается красными глазами. Свинка ловит секунду застоя времени, и пытается бежать дальше в парк.       — Вечер ещё в разгаре, пупсик! — Джилл возникает из-за спины, снова хватая его паучьими пальцами за плечи в лживо нежном, но очень резком жесте, — А в наше шоу нужны главные лица. Ты же не хочешь расстроить зрителей? Она разворачивает жирное тело, словно пятилетнего ребенка, в свою сторону. Мужик в ужасе смотрит на её опасно приблизившийся нос в форме цилиндра.       — Нравится? Я сделала ринопластику, — голос Джилл снова падает. А потом она поднимает руку и два дьявольских черных когтя прорезают плоть свинячьего лица через ноздри. — Тебе бы тоже не помешало. Толстое лицо вытягивается в беззвучном крике, когда со спины Джек хватает его за руки и выворачивает в обратную сторону. Тело по инерции наклоняет вперед, глубже насаживаясь на когти. Задорный смех Джилл прерывается только хлюпающим кряхтением, но оно быстро стихает. Кажется, её проворные пальчики задели кору головного мозга. Мужик обвисает и теряет сознание от болевого шока. Джек и Джилл переглядываются через его плечо и кидают тело на землю. Конфуз. Кровавая лужа начинает медленно расти, распыляя настрой двоих на ноль.       — Жаль. У меня было больше надежды на его болевой порог, — черные губы Джилл задумчиво сжимаются в линию. Джека же преисполняет любопытство, когда он толкает носком ботинка плечо мужика, переворачивая того на спину. Живот медленно, но всё же поднимается и опускается. Образовавшаяся тишина длится не долго. Две черно-белые головы моментально поворачиваются в сторону шума, когда из темноты выходит силуэт. Тимоти Райт Маски приходит из неоткуда. Молчит, но даже так от него начинается расползаться истома черной всепоглощающей энергии. Джек в одно мгновение находится на грани желания наброситься на прокси за то, что тот появился так некстати рано, но потом он замечает несвойственную Тиму манеру стоять ровно, как по вытянутой струнке. Тут-то становится страшно даже бесам, Смеющимся Клоунам, повелителями ужасов из-под кровати. Джилл молчит. Её недовольством разит за милю, но она не смеет произнести и звука. Не перед ним. Тим всё еще стоит в десятке метров от них, но этого расстояния достаточно, чтобы, когда он снимает маску, словно говорить из-за неё проблематично, увидеть не привычные холодные карие глаза, а пустые белые зрачки. Морозной мрачностью от них разит в разы больше.       — Домой. Голос заставляет внутренности Джека и Джилл задрожать. На их лицах — всё та же привычная маска раздраженного разочарования, но внутри — черная кровь застывает. Они повинуются, напоследок одновременно ударив когтями грудную клетку мужика, и прорезав ночной воздух его предсмертным воплем-стоном. Высеченные на земле руны загораются синим пламенем, когда Джек и Джилл исчезают. Их путь предопределен — к семье.       

***

       На кухне свет льется из окна, но складывается стойкое ощущение, что стены сухо трещат по швам, и солнце проползает даже сквозь дыры. Джейн наблюдает за пылинками в золотом свете. Пьёт воду — пьёт много воды, пока та льется не ржавая и без привкуса серы. Забинтованные от локтя до пальцев руки ноют. Кипенно-белая кожа сокрыта, что Джейн считает преступлением против красоты — её руки опять покрыты царапинами и шрамами, которые должны исчезнуть к концу дня. Но даже легкая боль приносит удовольствие. Еще приятнее становится от того, что она отдается пульсацией по чужим рукам. По рукам Джеффа. Он стоит напротив. Смеряя Джейн нечитаемым взглядом, молчит. Молчит и она, поддерживая устоявшуюся за месяцы практики игру. Широкие плечи скрыты под темной курткой. В доме никто и никогда не снимает верх — в моменты его дурного настроения Шервуд напоминает холодную мрачную тундру. Порой приходиться спать в нескольких слоях, чтобы не замёрзнуть. Одежда Джеффа заляпана сухими остатками крови. Последствия недавно закончившейся охоты. Джейн не ведет и глазом на явственно прослеживающийся отпечаток руки. Пять тонких крошечных пальцев оставили вдоль шеи и поношенной рубашки отпечаток. Детский. Судя по невозмутимо-холодному и ясному взгляду, Джефф насытился сполна, а значит, сейчас ему не захочется срывать накопившуюся агрессию. По вискам ровным ритмом бьет чужое сердце. Джейн вдруг чудится, как она берет бережно протянутый темнотой нож и подходит ближе. Ее железные руки аккуратно прорезают в чужой плоти сквозящую дыру. Но Джефф продолжает упорно молчать. Он мрачно смотрит в её душу, находя лишь отражение собственной. Джейн не отступает, не прогибается — она упивается его невидимой болью и хватает ладонью в бинтах сердце. Сжимает, впиваясь стальными пальцами в стенки клапанов. Сердце Джеффа. Метафоричное, несуществующее в реалиях жизни, но в её фантазиях — еще как. Дымка наваждения рассеивается, когда Джефф двигается и садится напротив. Он молчит еще с минуту, ни разу не нарушая зрительный контакт. Но потом открывает рот, и в эту же секунду Джейн жалеет, что он вырвал её душу из глубин пятого круга Ада.       — Джейн, — хрипло и глубоко.       — Джефф, — тихо и высоко. Они ощущают друг друга лучше, чем мать собственного ребенка в утробе. В его взгляде проясняется первая эмоция — голимое самодовольство. Он чувствует себя лучше, зная, что она вернулась домой раньше. Зная, что её руки испачканы лишь собственной кровью. Как поверхностно, — Джейн бы усмехнулась в ответ, не будь её реакция скупым отзеркаливаем       — Уйди уже отсюда, — голос режет спокойствием. Джефф же чувствует изнутри, как чешутся её ребра. Еще не срослись и жуткой болью пробивают каждый вздох на хрип.       — Попроси вежливее, а? Хочу посмотреть, как у тебя рот от этого не сгорит Уголок губ Джейн против воли приподнимается. Стабильность давит на плечи неподъемным грузом.       — Всем поебать на твоё «хочу», — Джейн стучит пальцам по столу, — Ему в особенности. И уж точно — мне. От упоминания сердце Джеффа пропускает глухой удар — стальной барьер так легко даёт трещину, едва по поверхности поскребли коготками. Джейн забавляет этот первобытный страх, надёжно скрытый в уголках глаз напротив, но такой по-детски красивый и больной. Джефф не показывает эмоции перед остальными, но здесь, один на один с ней, он словно раскрытая книга — и каждая детская травма, как на ладони. Джейн чувствует что-то сродни теплу — оно поднимается от пяток до шеи, перекрывает доступ к трахее и не дает сделать сладкий вздох.       — Бедный-бедный Джефф, — её голос тает до дружеского шепота, а тело чуть подаётся вперёд, будто в доверительном жесте, — Как жаль, что тебе приходится прятать свои крошечные, такие трогательные страхи. И ещё жаль, что ты так упорно притворяешься сильным, когда все вокруг знают — слабее тебя среди нас нет. Джейн не просто рискует — она ходит по лезвию ножа над пропастью без шанса спастись. Но правда в том, что за её словами не стоит ничего. Они оба это знаю: Джейн без Джеффа, как и Джефф без Джейн — два неработающих механизма. Повязанные, связанные, перевязанные — они давно живут одним существом. Сдохнет один, второй будет лежать в соседней могилке. Поэтому разговоры — это так, лепет ради лепета. Почти невинное дразнение, если в их ситуации хоть что-то может быть невинным. Джефф же невозмутим в своем скупом эмоциональном диапазоне. Но Джейн улавливает нотки наслаждения. Джефф отклоняется на спинку, его тело расслабляется, а губы трогает почти нежная улыбка. Он читает её, как облупленную — ту, которая злится на саму себя за то, что не убила ни одного человека в эту ночь. А потом он смеется. Зверски громко, запрокинув голову.       — Джейн, милая, — произносит Джефф мягко, но с мрачной хрипящей снисходительностью, — Не притворяйся. Ты же знаешь, я всегда вижу тебя насквозь под этой маской.       — Очередная идиотская ирония?       — Рад, что ты не разучилась улавливать подтекст, дорогая. Милая, дорогая — тон щекочет её кожу прямо перед тем, как ударить под дых. Джефф наклоняется вперед, опираясь на локти, копирует позу. Глаза в глаза: глубокий черный — как зияющая черная дыра, которую Джейн хотела высечь в груди Джеффа — и серо-голубой — почти мутные, почти мутный, будто между зрачками и реальностью натянута тонкая плёнка.       — Хорошо, что это был четвертый, а не десятый этаж, — хорошо, что я не разбился насмерть из-за твоей тупой беспечности, Джейн Аркенсоу.       — Я буду аккуратнее в следующий раз, — в следующий раз я упаду головой вниз, чтобы тебе пробило череп, Джеффри Алан Вудс. Они улыбаются друг другу. Они понимают друг друга. И два пульса стучат в унисон.