Семья

      — Твои родители дома? Джейн шугается, едва успев прикрыть рот. Два часа ночи. Промокший, в липнущей к телу футболке с джинсовкой, Джефф стоит перед распахнутой дверью, жмётся под козырьком и прячет руки в карманы. Дождь стеной барабанит фасаду и дороге. Она оглядывается через спину: свет в родительской не загорелся. Спят.       — Да, заходи. Что случилось?       — С Лью поругались, — Джейн взволнованно смотрит через его опущенные плечи на улицу. Дом напротив через дорогу — четы Ходеков-Вудсов, — поглощен тьмой, усыпан ночными сумерками, и только в одном окне на втором этаже горит слабый свет ночника. В комнате старшего брата, — Лезет не в своё дело. Пытается меня жизни учить. У Джеффа продрогший от холода низкий сломанный голос. Часто курит и много молчит — звучит, как дикий зверь после спячки. Джейн ступает до ванной, предварительно усадив Джеффа на кухне и поставив чайник, проследив, чтобы тот, пока шёл, не сильно намочил полы. Родители на утро будут злы в любом случае. Может, он если останется на ночь, при Джеффе не будут громко кричать, но когда уйдет, устроят Джейн адовое побоище — Вудсов не любят, побаиваются и пытаются отгородить. Говорят Джейн, что она как муха на липкую ленту летит, когда ошивается с лохматым младшим стервятником. Её передергивает. Сжав до красных лунок кулаки, Джейн огибает коридор, открывает дверь и ищет в ящике самое большое и мягкое полотенце. На кухне щелкает посуда. Джефф хозяйничает. Джейн злится, пытается взять себя в руки, чтобы не выйти и закричать — получается тяжело. Джефф ведет себя, как еблан, надеясь найти в ней поддержку своим поступкам — что бы не натворил, Джейн, конечно же, на стороне Джеффа, но она столько раз сталкивалась с этим уставшим проникновенным взглядом Льюиса, что защищать оправдывать Джеффа в своей голове становится всё труднее и труднее. Джейн бы теперь кто поддержал. Она поднимает быстрый взгляд на зеркало, оценить свой не слишком выдохшийся взгляд, и вскрикивает. Полотенце падает. Ноги заплетаются, пятятся назад, тело с грохотом впечатывается в настенную полку. Что-то падает. Что-то бьётся. Что-то звенит. Но Джейн плевать — она едва не теряет сознания от вязкого пронзительного липкого ужаса, стегающего. В отражении, в свете бледной сизой лампы из коридора, мелькает белое мертвенное лицо с прорезью чёрных глаз. Улыбается, издевательски скалится, растворяется во тьме.

***

Джефф воображаемый. Воображаемый. Во-о-бра-жа-е-мый. Джейн пытается верить, как только может. Подтягивает колени к груди, обнимает себя в знак поддержки, завешивает лицо волосами и прячется от мира, глядя сквозь тонкий проблеск в чёлке. Джефф наблюдает, сидя на её кровати, за каждым нервным потугом. Такой же, как и в лесу — диковатого вида чудак с отросшими волосами и отчужденными глазами. Если Джейн — своенравная чёрная дикая кошка, то Джефф — волк с красными глазами и наточенными когтями на широких лапах. Весь вид его внушает страх и горечь на языке. Из одежды — только джинсы и футболка. В доме треморно холодно, Джейн спит в свитере. Так она определяет, что Джефф ненастоящий. Настоящий мёрз постоянно. И был в постоянной человеческой горячке.       — Если реальный ты вернешься, вдруг я решу, что тоже тебя выдумала?              — А с чего ты взяла, что я вообще существовал? Это хороший вопрос. Джейн крепко задумывается. Мыслит абстрактными категориями — кровью, заливающей все стены и полы; человеческими останками, разбросанными по углам и растерзанными будто зверем; маниакальным смехом, эхом отражающимся о стены и уходящим в даль, так, чтобы оставаться слышимым на затворках. Джейн приходит к выводу, что не смогла бы выдумать грязную личину Джеффри Алана Вудса своим некогда маленьким добрым мозгом. Джефф — убийца. И стал он таковым прежде, чем Джейн Аркенсоу очнулась привязанная к стулу и облитая бензином.       — Я знаю это. Он жмёт плечами невозмутимо, отстранённо. Сам себе на уме. Джейн напрягается, силится расслышать дымку густых джеффовских мыслей, но больно бьётся лбом о стекло разочарования в реальности: воображаемый. Он воображаемый. Нужно повторять, как мантру, как молитву, чтобы не обмануться.       — Мне спокойнее, когда я тебя вижу.       — Я знаю, — Джефф повторяет за ней и улыбается. Из его рта течет кровь, — Это потому что твой мозг заебался от постоянной тревоги и пытается как-то успокоить себя, поэтому создает галлюцинации. Мне льстит, что ты видишь меня, солнышко. Джейн смеется. И хотя звучит легко, из своего кокона из рук и ног она не выбирается. Держит барьер.       — Скоро охота. Джефф кивает, хмурится. Серьёзным он всегда выглядел на пару лет старше — между чёрных бровей залегает глубокая складка, а глаза впиваются в пол. В раздумьях Джефф напоминает бурого медведя, кружащегося вдоль оторопевшей жертвы. Джейн наблюдает, как мышцы под футболкой напрягаются, ноздри раздуваются. Животное.       — Тебе нужен Джек, — говорит серьезно и вдумчиво, грубо и низко, привычно и беспощадно знакомо, — Иди с ним. Твоя подружка сейчас не в состоянии здраво мыслить, в пизду её. Горечь правды жжет под языком. Джейн кивает. Джефф прав. И хотя Натали она еще не видела, догадывается, что Тоби, будучи в уязвимом слабом состоянии, снова захотел выместить свою накопленную злость и отчаянье. Помогать у Джейн желания нет. И Джефф — как проекция собственных мыслей, — тому подтверждение. До завтрашнего вечера нужно найти Найраса. Джефф встаёт. Убедить себя, что скрип ржавых пружин ей кажется, тяжело. Джейн иногда забывается вдохнуть, она чешет макушку, и поднимает голову. Джефф улыбается, склонив в голову вбок, как покорный щенок. Он выдумал её, и оттого — особенно искренен.       — Чего ты?       — Я не знаю, происходит какая-то хуйня. Всегда.       — Переживешь.       — Ты оптимистичен.       — Кто-то же должен в нашей паре быть весёлым, — он проводит большими пальцами по белым зарубам заживших шрамов улыбки. Джефф возвращает в свой сквозящий металлом тон легкость. Получается как-то резко и неестественно, словно куклу подвязали за ниточки и дёрнули, что есть силы. Джейн рассматривает его с интересом. Если ударить, почувствует ли сама боль? Джефф весь какой-то гротескно-дикий, большой, одновременно — маленький, человеческий и совсем неприметно-привлекающий внимание. Футболка теперь белая — вернее, была когда-то, — исполосованная красными брызгами. На шее у Джеффа — красный отпечаток ладони, на лице — красные напряженные глаза. Красный окружает Джеффа. Красный. Красный. Красный. Джефф привычный. Знакомый. Известный. Выученный. Такой, каким Джейн его знает — знала, — маленький ненасытный до чужой боли монстр в теле некогда весёлого подростка-школьника-соседа-из-дома-напротив Джеффри Алана Вудса.

***

Крик режет тишину пронзительным острым воем. Уши закладывает. Джейн вскидывает голову, волосы летят по воздуху, кровь брызжет по сторонам. За стеной раздаётся глухой громкий удар — тело впечатывается с нечеловеческой силой в стеллаж.       — Кто это там? — Джейн улыбается. Её черные сощуренные глаза пугают девчонку до усрачки. У девчонки рыжие косички и зеленые глаза. Джейн любуется, прижимая её к паркету, одной ногой надавливая на грудь, второй — припечатывая руку. В ладони у Джейн новый заточенный балисонг, и он опасно близко блестит у чистой невинной сладкой шеи косички. — Твой жених? Косичка молчит рыбой. Распахивает рот, пытается сказать что, но только хрип раздаётся из открытых губ. Джейн с размаху бьёт по солнечному сплетению. Косичка крючится, сама же режется о лезвие мягкой кожи и снова хрипит от беззвучного крика.       — Ты немая, блять?       — От-отпусти, — сквозь боль косичка пытается схватиться за горло — остановить кровь. Джейн перехватывает ладонь, выкручивает, ломает средний и указательный пальцы. Фаланги в обратную сторону выворачивает.       — Говорить, значит, можешь. Прелестно, — ножик крутится меж ловких пальцев. Джейн притворно задумывается. Нацеливается. — У тебя такие красивые глазки, просто чудо, — она наклоняется к уху, и девчонка вся замирает, затихает, даже пошевелиться не может. Резкий и шумный запах ледяного страха витает в воздухе, — Я знаю одного парня, который такие на обед любит.       — Пожалуйста, отпусти, — косичка задыхается в рыданиях, — Умоляю. Джейн медлит. Втягивает щеки, гудит, наблюдает за пищащей овечкой. Овечка скукоживается от такого пристального внимания — чёрные склеры Джейн выжигают на лице дыру.       — Пожалуйста. Глупость всегда была неотвратимой и подставляющей под удар чертой характера Джейн. Она медлит дольше положенного, опасно клонется к овечке, пока та, учуяв перемену настроения в хищнике, уловив секундное промедление, отталкивает Джейн, что есть силы в тощих руках. Хилое тело скрывается за распахнутой дверью. Далеко не уйдёт. Боль от удара затылком в металлический угол стола не такая сильная, как от разочарования и вспышки гнева. Джейн звереет. У косички четверть минуты, чтобы спрятаться, пока она поднимается на ноги и трогает голову, встряхивая спутанными волосами. На ладони — кровь. Джейн скрипит зубами, в ушах шумит.       — Сука! Не успевает и шага из крошечной темной гостиной сделать. Замирает, прислушавшись. Из-за стены снова слышится крик — обреченный, осипший волчий вой человека, потерявшего всякую надежду на благой исход. Крик затихает быстро, стухает, будто человеку вдруг становится невозможно вдохнуть. Джейн кусает губу, выходит из комнаты на напряженных ногах, мышцы тянет канатом — она зла и сердита. То, что видит, приятной ледяной моросью на сердце оседает. Джефф, словно искупавшийся в чане с кровью, держит массивной сильной рукой со вздутыми венами девчонку за горло. Её красное лицо пухнет от напряжения. Глаза вот-вот вытекут — атмосфера наколяется. Джефф смотрит не по-человечески свирепо исподлобья, садистское истинное удовольствие ловит, когда в руках что-то слабое и вялое брыкается. Косичка висит в воздухе, прижатая к стене. Еле-еле стрекочет носками о ковер, лягается из стороны в сторону, стараясь ногтями отодрать от шеи руку Джеффа. Вдохнуть. Пытается вдохнуть. Держится за крупицу, золотую ниточку жизни, еще плещущейся в полуживом избитом теле. В коридоре у лестницы лежит разрубленное в фарш кроваво-красное месиво, лицом вниз, распластав звездой останки конечностей. Человеком это не назвать. Тело. Тоже некогда рыжее. Пальцы правой руки в конвульсиях дергаются. Левая сломана в трёх местах, из локтя торчит лучевая кость. Джейн взмахивает волосами, ничего не говорит. Джефф переводит звериный тикающий взгляд с косички на неё. Высокий, здоровый дворовой пёс, только-только разгрызший на куски тело, хочет заполучить и второе. Они смотрят друг на друга в тишине. Брыкания и всхлипы-полустоны незаметны, не слышимы. Привычны. В ушах гремит ритм сердца — единый. Одинаковый. Точечный и ровный. В голове шумит рой хищных ос — борются за контроль. Джефф сдаётся, сплевывает кровь. Швыряет полуживую косичку Джейн в ноги, как подобает джентльмену. Джейн улыбается кончиком чёрных губ — выражает сердечную благодарность, почтительную примирительную признательность. В пальцах крутит ножик — воздух свищет. Она пантерой медленно огибает ползущее тело. Косичка пытается встать на колени, не получается — ноги подгибаются, в стороны расходятся. Она рыдает, опять. Джейн заебало слушать. Размахивается — нога в тяжелом ботинке бьёт в позвоночник. Давит к полу. Снова. По спине пробегается морозец — Джефф, расслабившись, собрав руки на груди, опирается на шкаф и стоит. Смотрит. Выжидает — хочет получить шоу или заставить её побыстрее двигаться. Джейн усмехается. Ножик вертит почти полюбовно. Запрыгивает на девчонку верхом и без лишних движении бьёт в спину. Лезвие проходится сквозь футболку, кожу и правое легкое как через желе — мягко и без сопротивления. Боль плещет в теле, заставляет его змеёй крутиться, лишь бы найти положение, чтобы не чувствовать. Крик прорезает неожиданно — косичка верещит так, будто всю жизнь ждала триумфа.       — Да заткнись ты. Паучья лапа хватает девчонку за голову с двойной силой. Удар о пол. Хруст носовых хрящей. Второй. Нос ломается внутрь, слёзная кость хрустит с особым булькающим звоном. Третий. Кожу стирает о деревянный пол. Четвёртый. Нижняя челюсть вылетает, зубы летят. Пятый. С глухим хлюпающим хрустом лобная кость ломается. Мертва. Поднимается на ноги Джейн довольная. Насытившаяся ведьма улыбается довольно.              — Она на тебя похожа была, — говорит Джефф за спиной. Приглушенно, низко, монотонно. Почти не слышно. Джейн внемлет этому голосу, как говору Бога — из любой западни он заставит встать на ноги и биться до конца. — Такая же боевая.       — Пожалуйста, замолчи, — Джейн — надзирательница, — поворачивается телом, упирается свинцовым взглядом в исполосованное чужими отпечатками лицо Джеффа, — Мне в голове твоего ебаного голоса хватает. Легко — словно его тело не весит хуеву тонну, не состоит из жилистых мышц, — Джефф отталкивается от стены и ступает. Тихо, бесшумно. Глаза в глаза. Джейн сглатывает, в ушах шумят еще не осевшие живые крики двух жертв. Джефф подходит близко, мягко — с присущей только ему и только для неё, — небрежной аккуратностью останавливается, рассматривая Джейн, как картину Боттичелли.       — … Но ни разу не такая же красивая. Иногда Джейн позволяет себе купаться в том котле недо-чувств, в который против воли их с Джеффом с головой окунули, не спросив разрешения. Мёртвой хваткой цепкой ладони она хватается за его грудки. Воздух в коридоре тёмной повидавшейся смерти крошечной квартирки на первом этаже, куда Джейн и Джефф пролезли через окно, сипло звенит в ушах. То ли нагревается, то ли остывает. Клокочет, трогается и по кругу разносит пыль. Ничего спокойного — сплошная тревога. Джейн смотрит в голубые глаза Джеффа, опасно сощурившись. Голубые. Ясные. Поддернутые дымкой свежей крови. Яркие и блестящие, как у совы.       — Закрой. Свой. Рот, — шепчет Джейн по словам, раздельно, тянет резко Джеффа на себя и целует. В ушах шумит, брызжет, искрит.

***

      — Ты выглядишь пиздец реально.       — Спасибо. Ты выглядишь пиздец отвратительно. Она прыскает со смеху. Джефф сияет: сказать, что Джейн выглядит «отвратительно» — самое мало-мальски милое, что он мог бы в сложившейся ситуации. Принимаясь расхаживать по комнате, как хищная рысь, Джефф снова привлекает внимание. Джейн всё еще страшно, она щипает себя за плечо до красных полумесяцев — привычка из прошлой жизни, — и воображаемый Джефф хватается за это же место. Как будто чувствует. Поворачивает на неё заинтересованный взгляд. Вытянутое мужское худое лицо — предвестник ада на земле.       — Прекрати.       — Ты же ничего не чувствуешь.       — А ты — да. Как твой воображаемый друг, говорю: самоистязания — это хуйня.       — А если не прекращу, что сделаешь? — Джейн рассматривает синяки на запястьях и коленках. Заживут через час. Он проклятье ей дал, не спасенье — убить саму почти невозможно, тело не по-человечески быстро регенерирует клетки, костные структуры, кожные ткани, нервную систему. Если даже его людей — обычных людей вроде Джеффа, — в стенах дома морок за неделю приводил в форму из третьей степени инвалидности, то Джейн … Белоснежная Джейн Аркенсоу — пришедший из-под кровавого поводья Флегея монстр, не обременённый человеческой слабостью. То, с какой лёгкостью Джефф пожимает плечами, а потом смотрит на неё через плечо с маниакально-яркой улыбкой, пугает. Джейн пугается Джеффа даже в самой его беззащитной форме, потому что эту самую форму рисует собственный воспалённый травмирующим расставанием мозг. Расставанием? Как мило. Они совсем как парочка молодоженов — не успели обвенчаться, а жених уже сбежал из-под ворот церкви. Да и невесту, по правде говоря, вряд ли бы пустили. Думать о Джеффе странно, но до желчи на языке привычно. Джефф — постоянная несоизмеримая величина. Как рука, как нога, как сердце — то, без чего Джейн не способна функционировать. Когда-то Джейн не понимала о их связи ничего, и ей было до трясучки дико слышать стук его сердца в ушах. Теперь, не знает, как жить без ритма, разделённого на две составляющие.

***

Предстать перед ним в первый раз — страшная мучительная доля. У Джейн дрожат колени, она едва стоит на ногах. Волосы на теле поднимаются дыбом, а кровь холодеет — уже не чувствуется пальцы. Больно-страшно, страшно-больно. Джейн опускает взгляд. Она не знает, на чём стоит — и стоит ли вообще? — тело подвешено в пространстве, левитирует среди тянущейся тёмной мёрзлой материи. На ухо шепчет смерть, молит вернуться. За руку дёргает жизнь, просит отпустить. Джейн молчит и не реагирует ни на шепот, ни на крики, ни на тишину.       — Д̷ж̷е̷й̷н̷ А̷р̷к̷е̷н̷с̷о̷у̷, — Человек обращается из сердца, из груди, из разлета ребер. Голос прорывается чёрными вязкими векторами, ползет по телу, пока, наконец, в душе Джейн не остаётся ничего, кроме Человека. Его мертвенный леденящий душу голос звучит внутри. Джейн сглатывает, и Человек чует её страх. — Н̷е̷ с̷т̷о̷и̷т̷ б̷о̷я̷т̷ь̷с̷я̷.̷ В̷ с̷е̷м̷ь̷е̷ т̷ы̷ в̷с̷е̷г̷д̷а̷ п̷о̷д̷ з̷а̷щ̷и̷т̷о̷й̷, — Джейн продолжает молчать. Человек такое не любит. Её силой за подбородок дёргают вверх. Перед глазами — зияющая чёрная дыра, простирающаяся на мили. Нет выхода, не спасенья, нет пути назад. Она сквозь слёзы смотрит в темноту, и темнота смотрит в ответ, обрисовываясь овалом белого нечеловеческого лица. Человек знает, зачем она пришла, что её жалкой душенке нужно, но Человек ждёт, пока она откроет свой рот и заговорит. Когда она перестанёт вести себя, как помойная дикая крыса, прячущаяся от света.       — Что происходит со мной и с ним? — Голос трещит, обрывается, ломается, как лёд под подошвой. Джейн не понимает, как может звучать так обреченно и разбит, и так резко и содрано одновременно. Что он за сущность, раз заставляет каждую клеточку её тела раскалываться на части от одной только мысли? Но Джейн нужны ответы. Человек — тот, кто может их дать. Сегодня он благосклонен, добр и учтив. Поэтому за наглость задавать вопросы Джейн не лишается пальцев и ушей. Крысе только оборвут хвост, но она быстро залижет раны, всего несколько дней. Человек неторопливо произносит:       — Д̷ж̷е̷ф̷ф̷р̷и̷ А̷л̷а̷н̷ В̷у̷д̷с̷ — е̷д̷и̷н̷с̷т̷в̷е̷н̷н̷а̷я̷ н̷и̷т̷о̷ч̷к̷а̷ д̷л̷я̷ т̷в̷о̷е̷й̷ о̷б̷р̷е̷ч̷е̷н̷н̷о̷й̷ с̷т̷р̷а̷д̷а̷ю̷щ̷е̷й̷ д̷у̷ш̷и̷,̷ Д̷ж̷е̷й̷н̷ А̷р̷к̷е̷н̷с̷о̷у̷,̷ п̷о̷з̷в̷о̷л̷я̷ю̷щ̷а̷я̷ о̷с̷т̷а̷в̷а̷т̷ь̷с̷я̷ в̷ э̷т̷о̷м̷ у̷ж̷а̷с̷н̷о̷м̷ п̷о̷р̷о̷ч̷н̷о̷м̷ м̷и̷р̷е̷ в̷ э̷т̷о̷м̷ п̷р̷е̷к̷р̷а̷с̷н̷о̷м̷ и̷ с̷и̷л̷ь̷н̷о̷м̷ т̷е̷л̷е̷. «В Моём теле.» «В том, что Я создал.» «В золотом сечении искусственного идеального человека, чью жизнь Я вернул тебе.» «Ты — моя.» Удивительно, как спокойно и мирно звучит голос Человека. Рассудительно, с придыханием, будто Джейн слушает сказку на ночь о монстрах под кроватью. Медленно сдавливающий горло чёрный вектор — напоминание, что Джейн лишь выполняет роль. Красивый умопомрачительный дикий детский кошмар. Джейн — живой призрак. Она содрагается, но продолжает говорить, её тело распято на кресте, её суставы ломятся от напряжения, её ноги опухают, голени кровоточат.        — Почему это именно Джефф?       — Т̷е̷б̷е̷ л̷и̷ н̷е̷ з̷н̷а̷т̷ь̷,̷ Д̷ж̷е̷й̷н̷ А̷р̷к̷е̷н̷с̷о̷у̷,̷ какая Д̷ж̷е̷ф̷ф̷р̷и̷ А̷л̷а̷н̷ В̷у̷д̷с̷ — ж̷и̷в̷у̷ч̷а̷я̷ т̷в̷а̷р̷ь̷.̷ Е̷д̷и̷н̷с̷т̷в̷е̷н̷н̷ы̷й̷ о̷с̷т̷а̷в̷ш̷и̷й̷с̷я̷ и̷з̷ т̷е̷х̷,̷ к̷о̷г̷о̷ т̷в̷о̷е̷м̷у̷ п̷р̷е̷ж̷н̷е̷м̷у̷ «я̷» б̷ы̷л̷о̷ п̷о̷з̷в̷о̷л̷е̷н̷о̷ в̷с̷т̷р̷е̷т̷и̷т̷ь̷ п̷р̷и̷ ж̷и̷з̷н̷и̷.̷. Джейн плохо от попыток вспомнить. Словно наждачкой мозг трёт. У прежней неё жизнь была. Была. Какая-то яркая, дождливая, человеческая и простая. С родителями, пирогами на Рождество, красными щеками от духоты и оценкой по лингвистике текста в школе. И Джефф в этой жизни тоже был. Джейн не может вспомнить никак, образы вспыхивают и тухнут, оставляют напоследок кровавые борозды, болезненные ожоги, слезливые розовые пятна на ... Душе. Её душе. Живущей вне пространства. Соединённой в одну с душою Джеффа.       — Но зачем? — ей не нужно озвучивать вопрос целиком, Человек знает, что горит на языке.       — Н̷и̷ч̷т̷о̷ н̷е̷ с̷у̷щ̷е̷с̷т̷в̷у̷е̷т̷ б̷е̷с̷п̷р̷и̷ч̷и̷н̷н̷о̷.̷ И̷ д̷у̷х̷,̷ д̷а̷ж̷е̷ т̷а̷к̷о̷й̷ в̷о̷л̷ь̷н̷ы̷й̷,̷ к̷а̷к̷ т̷в̷о̷й̷,̷ Д̷ж̷е̷й̷н̷ А̷р̷к̷е̷н̷с̷о̷у̷,̷ п̷о̷д̷ч̷и̷н̷я̷е̷т̷с̷я̷ п̷р̷а̷в̷и̷л̷а̷м̷.̷ Т̷е̷б̷е̷ н̷у̷ж̷е̷н̷ о̷т̷в̷е̷т̷,̷ о̷н̷ п̷р̷о̷с̷т̷:̷ п̷о̷в̷и̷д̷а̷в̷ш̷и̷й̷ с̷о̷б̷с̷т̷в̷е̷н̷н̷у̷ю̷ с̷м̷е̷р̷т̷ь̷ н̷и̷к̷о̷г̷д̷а̷ н̷е̷ с̷м̷о̷ж̷е̷т̷ в̷е̷р̷н̷у̷т̷ь̷с̷я̷ н̷а̷з̷а̷д̷,̷ в̷ м̷и̷р̷ л̷ю̷д̷е̷й̷.̷ Д̷ж̷е̷ф̷ф̷р̷и̷ А̷л̷а̷н̷ В̷у̷д̷с̷ — е̷д̷и̷н̷с̷т̷в̷е̷н̷н̷о̷е̷ ч̷е̷л̷о̷в̷е̷ч̷е̷с̷к̷о̷е̷,̷ ч̷т̷о̷ о̷с̷т̷а̷л̷о̷с̷ь̷ в̷ т̷е̷б̷е̷.̷ Грудь жжет. Это боль, внутреннее сопротивление, агония непринятия ... или его сдавливающие до посинения щупальца. Джейн падает на колени, не подчиняясь воли Человека, но не находя сил устоять на ногах.       — А если я не … Я не хочу, чтобы он был здесь? — Её надежда тает, но последние искорки заряжают. Джейн поднимает голову, пальцами белых рук с силой сжимая скорбную землю.       — Т̷о̷г̷д̷а̷ д̷а̷ж̷е̷ м̷о̷и̷х̷ с̷и̷л̷ о̷к̷а̷ж̷е̷т̷с̷я̷ н̷е̷д̷о̷с̷т̷а̷т̷о̷ч̷н̷о̷,̷ ч̷т̷о̷б̷ы̷ о̷с̷т̷а̷в̷и̷т̷ь̷ т̷е̷б̷я̷ в̷ ж̷и̷в̷ы̷х̷,̷ Д̷ж̷е̷й̷н̷ А̷р̷к̷е̷н̷с̷о̷у̷.̷. Надежды нет. Джейн обречена. Разбита. Покинута. Больна. Опустошена. Джейн не принадлежит себе. И воля её — писк вылупившегося птенца на поле кровавых сражений, — оказалась загублена.

***

      — Всё-таки думаешь, что это он причастен? — Джефф сидит рядом, зажимая дверь. Плечом к плечу они рассматривают серую комнату, освещенную тусклой поблескивающей слабым мерцающий светом лампочкой. — Ну, к моей пропаже типа …       — Нет, — Джейн бездумно жмёт плечами, кривится. Запал пытаться защищаться исчез — Джефф мирный, не злой, как иногда бывает, — Точно нет. Если он и причастен, то только косвенно. Ты … — Джейн поворачивает голову, рассматривает профиль Джеффа, его нос с горбинкой и остаточный незаметный белый шрам от пореза на щеке, — … Ты насолил кому-то ещё. Но кому?       — Хуёвый ты следователь.       — Заткнись.       — О, милая, я буду еще много говорить. Пока у тебя уши кровью не потекут, — Джефф тоже поворачивается. От близкого контакта Джейн морозит — она цепенеет, как в первый раз. Потому что, пусть этот Джефф нереален, он всё еще воссоздан кропотливо работающим мозгом, точь-в-точь, каждая складочка и морщинка. Будь Джейн не в себе, решила бы, что Джефф вернулся. Настолько реально червоточина в голубых глазах быть не может. Джефф наклоняется — жест доминирования, — его тёмный взгляд давит к полу, — А потом я начну приходить к тебе во снах. Персональный Фредди Крюгер.       — Такой же урод. Напряжение падает. Джефф гогочет, запрокинув голову. Внутри трескает и обрывается, падает с бесконечным свистом в ушах. Первая слеза катится по щеке, Джейн не успевает всхлипнуть. Джефф замирает, снова смотрит, внимательно разглядывает оставшийся мокрый след.       — Чего ты? Нет смысла лгать. Не Джеффу. Не самой себе. Джейн утирает одну слезу, вторую, третью, но так и не может прекратить. Тело непослушной куклой воротит по воздуху. Хочется приказать себе остановиться, вдохнуть — задышать-задышать-задышать, — и прекратить, но она не может. Не получается. На выходе — солёные горючие рыдания в колени.       — Джефф, я одна. Одна. Я ненавижу каждый день, проведенный с тобой … Но еще больше я ненавижу быть без тебя, — если бы её склеры не были чёрными, Джейн бы утирала красные глаза с лопнувшими от длительного напряжения венками, — Я не могу спать, я не могу нормально дышать, не могу жить. Я так хочу, чтобы ты, блять нашелся уже. Джейн угрюмо и поникше шепчет себе в ладони. Боится взглянуть. Но когда плеча касается жесткая сильная рука — очень аккуратно, будто сдерживая напор и не пытаясь придавить, размазать по деревянному полу, Джейн вся крупно вздрагивает. От касания по телу струится сила и тепло, обжигающее горячее тепло — большое и иссушающее.       — Дыши, Джейн. Она всхлипывает-кивает-угукает, не поднимает голову с коленей, и кладет дрожащую гладкую ладонь поверх его — жилистой и морщинистой.

***

Джейн строго сводит брови, собирает руки на груди и кривит губы в отвращении. Джефф издевается в ответ, только самодовольно скалится, пока собирает волосы, пачкая чужой — и немного своей, в этот раз тип попался буйный, сам с ножом решил выйти, — кровью.       — Он был моим.       — На нём не написано.       — А ты разуй, блять, глаза! — Джейн пинает еще теплый труп сорокалетнего мужика в висок. Голова перекатывается, будто не принадлежит тучному потному телу. Глазные яблоки выколоты. Вырваны с нервом. Вместо них — две зияющие черно-красные дыры и вытекающая кровь. Джефф присвистывает.       — Не знал, что ты так одержима, дорогая. Подарю парочку глаз в упаковке с бантиком. Тело Джейн каменеет. Бледное лицо становится тёмным — новая жертва обнаруживается быстро, она стоит напротив, демонит с высоты своего роста, позволяет себе говорить на запрещённые темы и готовиться отразить атаку. Почувствовав её настрой, Джефф снова улыбается — по-нежному зловеще. Как будто вот-вот вскроет Джейн глотку, а потом поцелует лобик в предсмертной горячке.       — Не думала обратиться к врачу? Мания выкалывать людям глаза кажется мне немного … больной, — Джефф склоняет голову. Глядит прямо, не прячется и не скрывается. Не боится. Зря. Джейн меньше размером, но сильная, ловкая и быстрая. Джеффу иногда не хватает манёвренности, слишком размашистая огромная махина, — Особенно зелёные. Незакрытый гештальт, сладкая? Он наклоняется, врывается в её личное пространство густой волной запахов крови, человеческой кожи, мокрых волос и пота. Оглядывая поддельно встревоженным и задетым взглядом лицо Джеффа, Джейн крутит в пальцах за спиной нож.       — Да. Скучаю по своим.       — О, — Джефф учтиво заправляет её отросшую чёлку за ухо, полюбовно мягко касаясь кожи. Джейн стоит титанических усилий не шелохнуться в отвращении. Тихий грубый голос звучит в висках, в голове, в груди, — У тебя были красивые глазки — оленьи, всегда испуганные и блестящие от слёз. Я был влюблён в эти глазки. Пока ты не захотела меня убить.       — Всё еще хочу. Джефф скашивает взгляд, становится серьёзнее, опаснее. Крепче сжимая рукоятку, Джейн стоически выдерживает напор его бездушного апатичного хладного взгляда. Бледная жилистая рука снова касается линии роста волос, проводит по краю, доходит до уха, утирает каплю захохшей брызнувшей крови, спускается ниже. Пальцы оставляют на коже следы ядернее, чем умоляющий о спасении и встречи с матерью ребёнок.       — Я знал, что наши чувства взаимны, — почти шепчет. Не успевает Джефф опомниться, Джейн приклоняется, перехватывает ладонь, выламывая в локте, и рывком к горлу прижимает ножик. Замирают. Чёрный и голубой. От призрачного касания наточенного лезвия к коже Джейн фантомно чувствует на своей шее покалывание. Если вскроет ему глотку, потеряет сознание сама. Возможно, умрёт. Сопротивляться Джефф не намерен, даже не пытается. Наоборот, спокоен и вдумчив, глядит на Джейн с вызовом:       — Давай. Вперёд, — для достоверности клонется вперед. Острый кадык вжимается в острие. Джейн наблюдает, как тонкая струйка крови стекает вниз. Джефф не моргает, не дёргается, не вздрагивает — боль привычна и мила. Джейн почти уверена, благодаря Джеффу она тоже её полюбила, — Одно движение, и всё будет закончено, Джейн. Она медлит, сомневается, ломается. Джефф стоек и сдержан, уверен, спокоен и настроен на смерть. Смерть Джеффа окружает, ходит попятам, водит за руку, заигрывает, смеется на ухо и всегда поддерживает. Смерть с Джеффом на близком поводке — он её верный товарищ и спутник, сильный и опасный пёс, готовый вспороть брюхо любому, на кого укажет костлявый палец. У Джеффа роман со смертью. Поэтому он всё еще жив. Слишком ценный для хладного бездвижемого тела, для надгробной плиты, для гроба под землёй. Пока смерть не высосет из него каждую унцию сил, не утопит по макушку в чужой крови, Джефф будет жить. Будет прорываться, оставаясь на волоске, ходить по лезвию ножа и никогда не падать. Поэтому Джейн его ненавидит. Есть еще с десятка причин, не менее страшных и глубоко ранивших, но самый большой её источник зла — это его бесстрашие. Джефф — живой. Джефф — человек. Единственный в семье, он продолжает видеть мир людскими серыми глазами, на которые не пал ни один его морок. Джефф не знает, что находится за гранью, какие потаённые страхи и трепеты раскрывает Ад. Джефф не боится неизвестности, и Джейн считает его сумасшедшим. Ему недостаточно её рассказов, его месячных пыток, вида чужой боли — всё это лишь пресыщает, бурлит кровь, заставляет глаза гореть азартом, и Джефф — виляя хвостиком, — приносит смерти в дар очередную душу. Джейн даже себе ответить не может, мыслит она метафорами или нет. Одно знает наверняка — он станет причиной её возвращения на дно. Опустив нож, Джейн чувствует себя побежденной. Джефф не злорадствует, он принимает её страхи, кивает и уходит в другую комнату, чтобы начать собирать вещи и еду. Квартира в полном беспорядке. Со злости Джейн снова пинает охладевший труп, и кровь, булькая, вытекает из упавшей на бок головы. За окном — серое предрассветное небо. Вот-вот ливанёт. Воздух наэлектризован, тяжелый запах озона пробивает застоявшуюся вонь, Джейн вдыхает полной грудью, прячет нож в ремень и широко открывает окно.

***

Джейн просыпает от шума. Резко поднимает голову, вскакивает, кости хрустят — шея отекла от неудобного лежания на холодному твёрдом полу, — ищет источник звуков. Кто-то за дверью стоит. Сначала снова стучит — так она очнулась, — а потом кричит:       — … Джейн? С кем ты говоришь? — голос приглушен, словно из-за толщи воды раздаётся. Поднимаясь на ватных руках, Джейн осматривает комнату. Ни одного признака присутствия другого человека. Пусто, скудно и тихо. Даже кровать, на которой сидел Джефф, ровно расстелена, так, как будто на ней никто не сидел. А на ней и не сидел.       — Ни с кем … — отвечает Джейн сама себе, не уверенная, сколько проспала и не явились ли во сне голоса из коридора, — Я ни с кем не говорю.