куртка-палатка, кроссовки-свечки и сырые сигареты

      Пахло шаурмой, что подавали в круглосуточной забегаловке, от реки тянуло свежестью, а мокрая сигарета все никак не могла загореться. Человек, сидящий на лавке и контрастно освещенный фонарем, снова и снова чиркал зажигалкой. За его спиной туда-сюда сновали машины, с некоторой периодичностью рыча моторами. Сигарета вскоре поддалась огненным уговорам, и человек закурил.        Перед ним разворачивался пейзаж ночной набережной: высотки на противоположном берегу точечно горели квартирками-огоньками, и редкие прохожие разбавляли тишину шуршанием подошвы о тротуар и, будто стеклянными, переливающимися на свету разговорами.        Курящий убрал досадно промокшую пачку сигарет в карман куртки и запрокинул голову. Спящий, но и не спящий одновременно город растворял в себе его усталость, разглаживал напряженно сведенные вместе брови и побуждал слиться с окружением, срастись с лавкой, чтобы никогда не покидать ни это место, ни этот момент. Идиллию нарушала только сырая, грязная одежда, что липла к коже.        Шаг, еще шаг, и кто-то остановился напротив. Напротив Курящего, но ближе к набережной ограде. Курящий вернул голову в привычное положение, и его взгляд зацепился за нечеткую домашнюю фигуру вдалеке. «Домашней» она была им невольно окрещена в силу мешковатости одежды и некоторой расслабленности движений. Фонарь слабо касался светом черт чужого силуэта, и было трудно разглядеть, был ли это подросток или кто-то постарше. Курящий не успел как следует приглядеться, как фигура, убрав в карман куртки телефон, принялась танцевать.        Ее одежда развевалась будто темное знамя ночи, поблескивая то тут, то там всполохами теплого света, а ритм шагов и нежно-решительных взмахов рук отвечали музыке, что слышала лишь сама фигура, наверняка припрятавшая за отросшими до ушей волосами беспроводные наушники.        Танцующий тоже растворялся в ночном городе. Но по-своему. Он петлял из стороны в сторону, вырисовывая на тротуаре карты воображаемых миров, качал головой в такт музыке и не видел никого вокруг. Он не видел ни проходящей мимо парочки, что ловко увернулась от его полубалетных позиций, ни вышедшего покурить из шаурмичной мужчину, ни даже Курящего, что, сматерившись, дернулся, когда его руку предательски обожгло сигаретой. Бычок упал на тротуар и вскоре был отправлен в урну. Курящий отряхнул руки и попытался снова закурить.        В этот раз сигарета поддалась быстрее: наверное, пострадала от влаги меньше остальных. Курящий снова пригляделся к Танцующему. Тот казался влюбленным. Влюбленным во что-то не поддающееся описанию, во что-то вдохновляющее, во что-то особенное. Может быть, в ощущение себя? В музыку, что слышна лишь ему? Или, может, в эту набережную, мерцающую мечтами?        Курящий усмехнулся и стряхнул пепел. Воздух вокруг него мерцал разве что сгоревшими улыбками и чем-то утерянным. Чем именно утерянным, не знал даже сам Курящий. Он пристально следил за движениями Танцующего и пытался понять, выглядит ли тот глупо или же все-таки счастливо.        Шаг, второй, разворот и вот — Курящий уверен — сейчас неосторожная фигура потеряет равновесие и повалится на забор, отделяющий тротуар от речного склона. Очередной автомобиль перерезал колесами асфальт позади лавки, дверь шаурмичной звонко захлопнулась — то, видимо, вернулся на рабочее место докуривший мужчина — а Танцующий, будто по предначертанному Курящим сценарию, сделал два шага, развернулся на все триста шестьдесят и ухватился за набережную ограду, чтобы не упасть.        И все-таки, он выглядел и глупым, и счастливым. Его желтые кроссовки казались двумя маленькими свечками, бодро кружащимися по серой, сырой каменной плитке, а зеленая широкая куртка походила на походную палатку, уютную, спасающую даже от дождя. Курящий потер глаза и, упершись локтем в колено, подпер голову ладонью, а затем в очередной раз затянулся. Усталость раскрашивала его лицо в серо-синие тона, а темное, облачное небо без звездных просветов вторило его настроению. Мокрые джинсы все еще липли к коже, а ноги мерзли в сырых кроссовках.        Курящий пытался угадать, какая песня играла в наушниках у Танцующего. Опираться приходилось на характер движений последнего, на эмоции, что тот передавал через ритм и спонтанные шаги. Вскоре Курящий убедился: будучи человеком сгоревшим, пытаться угадать, что на уме у горящего — бесполезно. На ум ему однако пришли слова песни группы «Радиопомехи». Сначала он попытался от них отмахнуться, но потом посмотрел на улыбающегося, светящегося будто самый искренний и нежный огонек Танцующего, не перестающего восхищать случайных прохожих своей открытостью, и слова вырвались наружу сами собой:        — «Умывать бы тебя рассветами,        Но ведь ты… Ты не спишь с поэтами».        Курящего никто не слышал: Танцующий не уставал причудливо плясать, проходящая мимо женщина торопилась по своим делам, а светофоров в округе не наблюдалось, поэтому даже водители авто не могли стать свидетелями чужой неожиданной ностальгии.        — «Я застыл, будто клякса, на лестнице,        Но смеюсь и пою себе песни», — Курящий грустно улыбнулся. Улыбнулся так, будто вспомнил нечто прекрасное, но потом снова помрачнел.        Теперь он испытал к Танцующему снисхождение. Где-то под ребрами тоскливо засквозило. Сигарета снова отправилась в урну. Курящему вдруг захотелось оградить Танцующего от всего, что могло бы лишить его света, живущего в его улыбке, захотелось подсказать, какой путь выбрать, чтобы не разбиться. Но он этого не мог. И никогда бы не смог. Каждый должен самостоятельно выстоять все жизненные битвы и выйти из них либо победителем, либо проигравшим. Только так он станет тем, кем ему предначертано быть.        Курящий решил в последний раз приглядеться к танцующей в ночи фигуре и снова его мысли озарились ясными видениями: совсем скоро чужой танец закончится падением.        Танцующий вновь улыбнулся облакам, фонарю, круглосуточной шаурмичной, но затем запнулся о собственные ноги и повалился на тротуар, будто с предельной точностью отыгрывая роль в чужом сценарии. Его джинсы пропитались грязной водой из лужи, в которую он угодил, и вскоре в эту же лужу из кармана его куртки что-то выпало.        Курящий посмотрел на свои посеревшие, но все еще желтые кроссовки и встал. Пришло время уходить.        Танцующий выругался, отряхнулся, достал из ушей наушники, но на Курящего так ни разу и не взглянул. А если бы и взглянул, увидел бы лишь отдаляющийся беспечный силуэт, спрятавшийся ото всех невзгод за зеленой мешковатой курткой.        На противоположном берегу реки погасли последние квартирки-огоньки. Со стороны дороги не слышалось рокота ни одного мотора.        Танцующий достал из лужи пачку сигарет.        Она стала сырой.