В краю несметного блаженства

I.

      Летели дни, недели, месяцы. Есть у времени такая двойственная, противоречивая особенность – лететь вперёд, без оглядки, и самовольно, не спрашивая разрешения, увлекать за собой людей. Двойственность и противоречивость скорого течения времени заключаются в том, что для одних этот временной полёт подобен комфортному полёту в самолёте, а для других – необратимому падению в бездну. Можно прожить жизнь быстро, но при этом быть подхваченным, поддержанным временем, и от этой непривычной скорости ты ничего не потеряешь, а только наберёшься сил и магической яркости, что насытит тебя энергией и даст возможность сполна реализовать все свои планы и идеи. Тогда, находясь на смертном одре, ты не станешь проклинать себя за то, что чего-то не сделал, и жизнь свою затяжной и давным-давно успевшей осточертеть называть не будешь, а в спокойствии закроешь глаза и уснёшь вечным сном без всякой боли, без лишних мучений. А можно прожечь жизнь, позволив фитилю жизни в один миг догореть до основания, и остаться у разбитого корыта, и при этом страдания обеспечены тебе не только под конец жизни, но и на всём её скоротечном пути. Иногда она как бы насильно будет останавливать тебя, стучать по спине, заставлять взглянуть на часы и приговаривать: «Оглянись, дурак, пока не поздно, посмотри, сколько времени прошло и как ничтожно мало ты за это время всего сделал! Одумайся!» И кто однажды одумается, кто взглянет на часы, кто ахнет в ужасе и начнёт меняться – тот спасён, не навсегда, но хотя бы временно спасён, ибо бывают и такие случаи, когда дважды наступают на одни и те же грабли – временны́е грабли.       Стоял конец июля следующего года. Веху было двадцать шесть лет, и уже совсем скоро, в августе, он собирался отмечать двадцатисемилетие, а после него, глубокой осенью, тридцатого октября, Рокси должно было стукнуть двадцать два. Теперь было неуместно и грубо называть Веха парнем: обозначение это ушло с годами, подобно тому как уходят с годами из жизни многие вещи. Рокси оберегал отнюдь не парень, не тот прежний мальчик Вех, который намедни окончил Институт Исследований Физиологических Процессов, попал в Центр Послесмертия и не успел проработать в нём и года, не тот подросток, который, не познавши взрослой действительности, в мгновение ока с головой ушёл под лёд суровых столичных событий и вынырнул лишь в поселении, в иной реальности, прихватив с собой беременную девушку. Рокси оберегал настоящий мужчина, весьма крепкий, исправным физическим трудом набравший мышечную массу и знатно загоревший на солнце. Разумеется, не только телесные параметры выдавали в нём человека созревшего и возмужавшего, но и умственные: склад психики, ход мыслей, степень уверенности в принятии решений и отсутствие былой тревожности – всё это делало из Веха мужчину в самом полном смысле этого слова. Неизвестно, ощутил ли он в себе данные перемены или нет, плавно или резко прошли они для него, чувствовал ли он себя полноценным мужчиной или же был им по высшему недоступному велению, как робот, слепо отрабатывающий «мужские» команды, – вот вопросы, которые оставались за пределами чьего-либо понимания и даже, вероятнее всего, за пределами понимания самого Веха, но, может быть, оно было и к лучшему. К чему ему было знать, является он мужчиной или не является, если объективно он вёл себя и поступал как мужчина. Конечно, всегда оставаться в неведении и действовать бессознательно – неправильно, однако с Вехом это не работало. Хорошие поступки не требуют постоянного напряжения и самоанализа, они требуют действий, а функция анализа переносится с того, кто совершает эти самые действия, на его окружение. Ни Рокси, ни Фландер, ни его семья, ни жители поселения не находили в Вехе ничего негативного и отторгающего, того, за что можно было зацепиться, к чему можно было придраться и что можно было осудить. Вех умудрялся жить и трудиться во благо себя, во благо Рокси, Дона и всех, кто нуждался в его помощи.       Рокси тоже повзрослела и не осталась без изменений. За год с лишним, что она провела с Доном, наблюдая его непрерывное развитие и непосредственно в нём участвуя, за все те двенадцать месяцев, что она провозилась со своим малышом, она превратилась из девушки, пресыщенной, несмотря на горе с Донованом и раннюю беременность, беззаботной молодостью, в окончательно сформировавшуюся взрослую женщину, в опытную маму, знающую каждое пятнышко, каждую лишнюю родинку на теле родного мальчика. Она остепенилась, хотя и до этого не была человеком непомерно активным, за исключением короткого срока работы партийным организатором в «Наросте», приобрела бесценный опыт ухода за ребёнком, получила навыки в готовке, приучилась к распорядку дня, закалила нервы младенческими криками и бессонными ночами, а также познакомилась с другими мамами из поселения, две из которых, как и она, нянчились со своими невзрослыми малютками – двумя девочками. Они часто выходили вместе гулять, зимой брали сани и дружно шли кататься со снежных склонов на юге от дома Фландера, в общем, веселились и растили деток совместно друг с другом. Время от времени собирались с мужьями, и получалась довольно многочисленная дружеская компания из трёх семей. У Дона росли пушистые ярко-рыжие волосы, что ставило в тупик друзей Веха и Рокси, которые не могли понять, как у темноволосой пары мог родиться столь отличающийся по цвету волос малыш. На это, хихикая, Вех или Рокси отвечали, мол, генетика – штука непредсказуемая, и добавляли, что у их бабушек, дедушек и прочих дальних родственников были светлые и рыжие волосы, так что всегда присутствовал пусть и малый, но шанс увидеть ребёнка с каким-нибудь экзотическим цветом волос по типу рыжего.       Сейчас же не было зимы, а было тёплое, идеальное в плане погодных условий лето. Дожди проливались редко, но каждый раз вовремя, не заливая жителей шквальным ливнем и не запирая их надолго по домам, но и не позволяя солнцу распылить над поселением и неизмеримыми природными окрестностями свой томительный удушливый зной.              Если ехать из поселения по направлению к пограничному пункту и на полпути, где заканчивается сплошной слой хвойных деревьев, завернуть направо, на всеми позабытую заросшую широкую тропу, по которой сто лет никто не ездил, то можно, двигаясь по ней, обогнуть поселение, оставить его позади, устремиться на несколько километров вперёд и прибыть к одному очень красивому месту, о котором Веху давным-давно, за кухонным разговором, поведал Фландер, а после, заметно позже, во время вечерней прогулки с детьми, об этом месте ему вдобавок напомнил отец старшей девочки и по совместительству новый друг по имени Милли:       - Есть у нас с женой одна семейная традиция – весной и летом каждый месяц ходить туда пешком, через лесок и два больших поля, по диагонали. Дочку не всегда берём, оставляем на старших, ибо маршрут не из лёгких, пять или шесть километров. Представь себе: вас окружает волшебный высокий лес, не сдавливает вовсе, а окружает, как бы защищая от всех напастей. Местность – удивительно холмистая: такое ощущение, что под толщей земли когда-то жил огромный червь, вдоль и поперёк исползавший всю почву где-то у себя в темноте и потому знатно деформировавший весь ландшафт. А в низине, между этими бугристыми холмами, поросшими травой, расположено большое и глубокое озеро с кристально-голубой водой. Посередине него – островок с одиноко растущим деревцем. За всю жизнь я не видел более райского и умиротворённого места, чем там, в этом лесу. Боюсь, оно захватывает твою душу, дурманит её, но дурманит не склонностью к низкому, а слиянием с высоким. Мы бы могли посещать его чаще, один, два раза в неделю, и нам хватало бы на это сил, но из-за страха навсегда покинуть свой разум, безвозвратно отдав его чарам природы, я не рискую часто туда ходить и брать с собой семью. Мера есть во всём, даже в блаженстве, не так ли?       Согласившись с философским изречением Милли, Вех запомнил местоположение озера и задумался над тем, чтобы показать это очаровательное местечко Рокси с Доном. Идти на своих двоих он не хотел, боясь заблудиться в незнакомой местности, поэтому поспрашивал жителей, которые, как оказалось, все поголовно знали о лесном оазисе, узнал от них о втором маршруте к озеру, предназначенном для вездеходов и снегоходов, а после этого загорелся идеей взять в личное временное пользование у пограничников транспорт и добраться дотуда. Идею свою он осуществил, но не сразу, ибо никогда не занимался вождением, тем более – вождением вездехода. Пришлось затратить полторы недели на обучение. Каждый день или через день, как уж получалось, Вех добирался до пограничного пункта и по чуть-чуть, не без помощи пограничников, познавал устройство здорового автомобиля и управление им. Никто из солдат не был против таких уроков вождения. Лейтенант поощрял упорство Веха, отмечал перед пограничниками его старательность и прилежность, ставил его всему составу в пример и доходил до шуток:       - Ну, Вех, сейчас мы тебя научим, как крутить баранку, а потом ты к нам в пограничники пойдёшь! Водителем тебя устроим, форму выдадим. Будешь одним из нас, будешь колесить вдоль столбов и наслаждаться здешней безмятежностью. Служба наша – дело непыльное!       Домой его сначала отвозили, затем он стал садиться за руль и отвозить себя самостоятельно. Финальным экзаменом стал одиночный заезд до поселения и обратно, с которым Вех справился на ура. Теперь он был полностью готов реализовать задуманное. Спустя день, в пять часов вечера, после дневного сна Дона, вместе с которым спала и Рокси, Вех подкатил к дому, встретился с любимыми, позволил им перекусить и по окончании полдника пригласил девушку прокатиться на вездеходе со словами:       - Я покажу тебе и Дону кое-что прекрасное.       Они быстренько переоделись и сели в вездеход. Вех ехал медленно, осторожно, чтобы от излишней тряски никого в салоне не укачивало, особенно малыша, и направлялся к старой тропе до озера.       - Я так рада, – восхищалась Рокси, – что ты научился управлять этой махиной. Мы можем наматывать десятки километров, разъезжая по неоглядным пространствам, катать с собой Дона, выбирать лучшие места и показывать ему всё величие окружающей нас природы. Эй, ты хорошо себя чувствуешь? – Она обратила внимание, что Вех, не шевелясь, машинально вращает руль обеими руками и следит за дорогой с понурым видом. Замечание подействовало на него моментально. Он пришёл в себя, надул щёки, повернулся к девушке и поцеловал её, после чего вернулся в исходное положение и заявил отчётливым голосом:       - Прости. Призадумался. Я в порядке, просто… понимаешь, с недавних пор меня не покидает стойкое чувство переживания перед чем-то неизвестным. У тебя не было такого, что ты словно завершила нечто масштабное, нечто грандиозное и длинное по времени, прошла некий незримый, но зато ярко ощутимый жизненный этап, по прошествии которого, однако, ты испытываешь не радость победы, а боязнь перед следующим, быть может, куда более сложным этапом? Это напоминает бесконечную череду пирамид или гор. Ты взбираешься по одной горе, доходишь до её вершины и вслед за вершиной вынужден спускаться вниз, на дно, чтобы взбираться на следующую гору, на следующую пирамиду – снова и снова. И всё, вроде бы, уже у нас с тобой налажено: за нами не следят шпионы, мы не катаемся в вагоне грузового поезда, набитом камнями, нас не жрут волки, мы не проходим немыслимые расстояния по снегу в поисках малейших признаков цивилизации и так далее. Нам виден горизонт, видны дальнейшие цели, но мне по-прежнему боязно. Возможно, именно страх побудил меня отправиться на вездеходе в наше с тобой небольшое путешествие. Я хочу покончить с прошлым, оставить его позади и убедиться в том, что я вхожу в новую, но отнюдь не финальную стадию. Только вхожу, Рокси, ты можешь себе представить? А ведь прошло полтора с лишним года, как мы живём здесь. И всё это время я своим нутром находился не в поселении, не рядом с тобой, а там, на предыдущем уровне, на той высокой горе, с которой пришлось рухнуть – совсем не от хорошей жизни. Сегодня, этим, казалось бы, простым летним вечерком, я созрел для будущей горы окончательно и бесповоротно, и шанс этот – войти в новое состояние, набраться нужных кондиций – упускать не рассчитываю, так как есть опасность задержаться на дне, между двумя этапами, заработать себе раздвоение личности и сойти с ума. Движение спасает от безумства, оно – лучшее лекарство. Я готов двигаться. Завершим начатое вместе, а? Смекаешь, о чём я, Ро? Кажись, никто меня не понимает, даже ты…       - Понимаю, Вешик. И у меня протекали эти жизненные этапы, просто не было столь продолжительного переходного периода, как у тебя. Мой переход был подобен вспышке. Он осуществился в тот короткий миг, когда серый волчище напал на меня из-за спины, и я одномоментно поняла, прежде чем пасть без сознания, что отныне не вернусь к той девчонке по имени Ро. Ко мне в виде знамения пришло осознание ценности своей и чужой жизни, ко мне пришла важность семьи. Проснулась я абсолютно другим человеком, миновав таким образом страдания в ущелье посреди двух гор, о которых ты с таким рвением рассуждаешь.       - Спасибо за понимание. Я бы сказал, что тебе в этом плане было куда легче, чем мне, но не могу: всё-таки у тебя были роды, хлопоты с малышом, возня и суета. Боюсь, подобные дела будут поважнее сопливых переживаний двадцатишестилетнего мужика о боязни грядущих этапов на его пути.       - И то и то важно в равной степени. Делись всем, что тревожит тебя, и я в свою очередь буду делиться моими тревогами с тобой. Итак, куда мы едем?       - Сам не знаю. Куда Милли посоветовал. Ни разу там не был, как и ты. Но красиво, говорят, чертовски там красиво…       Стоял конец июля следующего года. Временная линия закрутилась в петлю и вскоре возвратилась на круги своя, продолжив общий и неумолимый ход событий. Вездеход был брошен у деревьев, задняя дверь его – небрежно оставлена открытой. Когда Вех доставал с сидений погребальную урну, заведомо взятую с собой в поездку, то забыл захлопнуть дверь, а Рокси и подавно не заметила подобной мелочи, поскольку была приятно поражена чудесными видами, открывшимися для неё, стоило ей только покинуть транспорт. Она сняла Дона с коленей и выпустила его на воздух. Мальчику нужна была опора, дабы ровно стоять и совершать неторопливые шажки вперёд. Он потянулся своей ручкой к маминой ладони, притянул её к себе и заголосил мягкими слогами, улыбаясь во весь рот несколькими молочными зубками.       Оторвавшись от созерцания красот этого великолепного места, Рокси переключила внимание на Веха и обомлела, когда увидела у него в руках урну с прахом.       - Для чего это? – поинтересовалась она в мутном смятении.       - Извини, что не предупредил насчёт… – замялся Вех. – Переход в новый этап, я считаю, обязательно должен сопроводиться развеиванием маминого праха. Пора выпустить последние её частички на волю, а воля – она прямо тут. Не пугайся.       Они ушли с тропы и сквозь полосу хаотично разбросанных сосновых деревьев пошагали к озеру. По окончании этой полосы ландшафт действительно серьёзно изменялся и походил на землю, подвергшуюся сотню лет назад массированной бомбардировке, но частично восстановившуюся под изумрудным травянистым покрывалом. Сперва был опасный спуск вниз, к холмам, перетекавшим в маленькие плоские холмики, который парочка с малышом на руках успешно миновала. В низине было значительно холоднее, чем на высоте, и бесформенная тень стелилась по ней вечным тёмным пятном. Из-за очередного холмика, которого достигли путешественники, снизу показался фрагмент неподвижной голубой воды. Спустившись ещё ниже, Вех с Рокси столкнулись с обрывом, и поэтому им пришлось обогнуть четверть озера, чтобы наконец подойти к его наполовину песчаному, наполовину глинистому красно-жёлтому берегу. Прохладный песок был покрыт тенями нависавших над ним с верхних «этажей» деревьев, зато самую середину озёрной глади согревало уже вечернее, но всё же жаркое солнце, не закрываемое ни облаками, ни зелёными ветвистыми кронами.       Вех присел на корточки и двумя пальцами прикоснулся к водной поверхности, едва колышимой у берега лёгким ветерком. Она была тёплой. Тогда Вех погрузил на дно руку по самый локоть и выяснил, что на глубине вода гораздо холоднее. «Вот так ловушка, – удивился он. – Потрогаешь нагретый солнышком слой, обрадуешься тому, что тепло, захочешь искупаться, прыгнешь безоглядно, а озеро схватит тебя, заколет своими холодными шипами, и будешь ты, парализованный, долго выбираться на берег».       Купаться они не собирались, хотя Вех с превеликим удовольствием бы доплыл до уединённого островка посередине озера, ибо оттуда, как он думал, можно было бы с удобного ракурса рассмотреть все дивные окрестности замечательного лесного оазиса. Оставаться на прохладном подобии пляжа им также не особо хотелось, посему Рокси предложила вернуться назад, повыше, на травку, где светит солнце, и с её предложением Вех охотно согласился. И вот они лежали над озером на небольшом травянистом выступе, правда, не на самом его краю, исключительно ради безопасности Дона, ползавшего между ними и пытавшегося ходить без помощи мамы. Впрочем, его неуклюжие медвежьи движения не нарушали семейной идиллии на лоне природы, а делали её ещё крепче и приятнее. Где-то за их спинами, попрятавшись на деревьях, целым оркестром щебетали птички. До заката было далеко, и вся зелень, будучи покрытой лучистой желтизной дневной звезды, тихо раскачивалась от прикосновений свежего летнего воздуха.       - Ты был прав, – заговорила Рокси раздумчиво. – Здесь и вправду прекрасно. А какой широкий простор – ах! Думаю, с противоположного берега открывается не менее потрясающий вид. Целого дня не хватит, чтобы обойти эту приозёрную местность со всех сторон.       - У нас будет достаточно времени на её изучение. Мы приедем сюда ещё много раз, только если тебе, конечно, захочется приехать. Я был бы рад, но в августе вновь начнутся комары, и они не дадут нам спокойно посидеть на травке, как сейчас.       - Комары есть всегда. Меня, зараза, один уже успел укусить под колено. Сильно чешется! Ну ничего, пройдёт. Да, их станет больше…       - Да…       - Скажи, ты никогда не ревновал меня к Доновану? – спустя мгновение спросила Рокси настолько серьёзным тоном, насколько это в принципе было возможно, и от этого тона крайне неловкий холодок пробежал по телу Веха, вынудив его пару раз содрогнуться.       - Нет, что ты? – отвечал он кряхтя. – Я… я и внешность его позабыл, и характер его гадкий позабыл и вообще не вспоминал о нём, по правде говоря, с тех самых пор, как мы нарекли Дона прошлым летом. Чёрт! Ну ты и заставила меня вспомнить! Вылетел он из моей головы! А представь, что он ежемесячно писал и отправлял мне письма, на электронную почту моего давно выключенного компьютера, в надежде, что мы с тобой дождёмся его возвращения из Органа Социальной Реабилитации. Должен был Донован освободиться и вернуться в город ещё в ноябре предыдущего года. А нас нет в городе: мы за пятьсот километров от столицы. Как жизнь его сложилась после выхода, интересно?       - А Дона, моего ребёнка, ты хотя бы раз ревновал к его биологическому отцу? – как бы на своей волне, не слушая Веха, продолжала интересоваться мама. Глаза её, чутка приоткрытые, безмолвно глядели на прозрачно-чистое небо.       - Да как я мог о таком даже подумать! – возмутился Вех. – Нет же! Ну и вопросы у тебя, Ро. Я с момента рождения Дона и по сегодняшний день считаю его своим собственным сыном, отношусь к нему как к родному, по-отцовски его целую и обнимаю.       - Правильно, – произнесла Рокси, лёжа в туманной задумчивости, – ведь это наш с тобой малыш. Только наш. Не Донована. От Донована у него – одна рыжая шевелюра. Всё остальное – наше. И ты законный его отец.       - Хочешь сказать, что не вернулась бы к Доновану, будь у тебя такая возможность?       - Раньше, года полтора назад, я бы ещё помучилась над этим вопросом, посидела бы пару вечерков, повспоминала бы наши с ним отношения и разложила бы их по полочкам. И то, с вероятностью в семьдесят пять процентов, выбрала бы тебя. Величина твоих поступков несравнима с величиной его делишек. Ты спас меня. Дважды. И спас жизнь Дону, благодаря чему он не стал жертвой плодовой очистки, о которой я тогда всерьёз задумывалась.       - Может, своим отъездом мы так и не дали Доновану показать себя? И чем же мы лучше него? Не хочу никого выгораживать, но меня совесть грызёт. В том единственном письме из Органа Реабилитации, мной прочитанном, он обещал исправиться, наладить с тобой связь, создать семью, заботиться о малыше… А мы просто-напросто вычеркнули его из существования, из собственного бытия. Мы должны были покинуть столицу, и я это понимаю, но в то же время… Как-то плохо получилось…       - Мы здесь не виноваты. Нас сюда не приплетай. Он сам выкопал себе яму. Не ты вынуждал его вести распутный образ жизни, не ты подсадил его на наркотики, не по твоей вине он на год сел за решётку. Ты был против всей этой мерзости, пусть иногда и поддавался на её уловки. Ты был другим, Вех.       - Таким же я был. Соскочил вовремя…       - А хотел бы ты второго, мальчика или девочку, от меня? Когда-нибудь?       - Когда-нибудь… в этом вся загвоздка и кроется. Когда? – неизвестно. Как минимум, я был бы не против. Слишком рано строить планы подобного характера. Меня больше волнует, как бы нам обзавестись личным жилищем и хозяйством, а в более обширной перспективе – где мы в целом проведём все последующие годы. Мир же не зациклился на одном поселении. Поселение изначально предназначалось как временное пристанище. Само собой, о возврате на Родину, в столицу, мечтать пока не приходится, но мы можем попробовать себя на севере! Не волнуйся, Ро, я не задумал никуда переезжать: это мои бестолковые размышления, не более. Мы привыкли к поселению, к местным обитателям, к сельской жизни, и нам будет очень трудно и больно всё это оставить. Я всего лишь хочу, чтобы ты подумала: что дальше? Однако не утруждай себя стремительными рассуждениями. Повторюсь, мы не собираемся бросать нашу нынешнюю жизнь и уноситься отсюда на всех парусах. Покопайся в себе и найди тот самый удачный вариант развития будущего, который тебя устроит, мы вместе его обсудим и найдём удовлетворительное решение.       - Потом, Вешик, потом! – прошипела Рокси, повернувшись на бок и положив голову на твёрдую грудь Веха. – Оставь все мысли за пределами данной роскошной территории, очисти свой богатый разум от дум! Ты, я, Дон да вечерняя природная тишина – и больше никаких вещей не существует. Забудь. Давай насладимся покоем.       И тут до Веха дошло, что он реально заболтался, променяв спокойствие, которое он в первую очередь ожидал получить от этого места, на раздражающий словесный мусор. Силы резко покинули его, он ощутил ледяную слабость, превратившую конечности в неподъёмные кристаллы и парализовавшую всё тело, а из мозга начали высасываться, подобно невероятно длинной фотоплёнке, все накопленные соображения. Земля под ним разошлась на две истресканные половины, и он потихоньку, вместе с обрушавшимися по краям серо-бурыми клочками, провалился в чёрную дыру неизмеримой глубины. Рокси с Доном остались наверху. Вех ничуть о них не беспокоился. Он падал с одной-единственной думой, оставшейся с ним, видимо, по нелепой случайности, потому как и эта дума должна была непременно стереться из памяти вместе со всеми прочими воспоминаниями. «Как Донован поживает?» – вот он, простой вопрос, зато тот самый важный вопрос, за который держалось, если судить по болезненным ощущениям, всё мироздание, покоившееся в спящем уме летевшего вниз Веха.

II.

      Донован не пробыл в заключении и половины своего срока. Людоедские порядки фашизма, как и следовало полагать, довольно скоро, в течение трёх месяцев, закрепились на прилегавших территориях за столицей. В том числе они распространились и на Северо-восточный Орган Социальной Реабилитации №4, где Донован как раз отбывал своё годовое наказание.       Всё началось после Нового года, в десятых числах января (это происходило приблизительно параллельно прилёту Ролгада в поселение к Веху), с банального оглашения запрета на курение. Заключённые, находясь на перекличке, как только это услышали, по-глупому переглянулись, скорчили показушные недовольные гримасы, затем ухмыльнулись друг другу и по итогу не придали словам о запрете никакого значения. Уже на следующей прогулке все, как было у них принято, сбивались стайками, обменивались куревом (в основном клянчили сигареты у везунчиков, которым путём передачек доставалось сразу несколько пачек), переговаривались и топтались с ноги на ногу, чтобы не мёрзнуть на морозе, короче говоря – мирно прохлаждались и социально реабилитировались.       Новому начальнику Органа Реабилитации №4, ярому фашисту и преданному члену партии «Нарост», особо активно проявившему себя при строительстве ППОППов, такое непослушание со стороны заключённых было сродни плевку в лицо. Когда ему доложили о том, что запрет курения никак не повлиял на поведение реабилитируемых, он, сидя в кабинете в своём сером кителе с белой повязкой, весь раскраснелся, нахохлился, нахмурился, немедленно вызвал к себе начальника охраны и приказал устроить одну показательную авантюру с заключёнными на тюремном дворе, детали которой прошептал ему на ухо с маниакальной физиономией на лице.       - Да-да, – окончил он и дружелюбно взял мужчину за плечо, – обязательно исполните. Это должно на них повлиять. А я прослежу за сим действием отсюда, в окошко.       - Точно? – несколько раз, тоже шёпотом, судорожно повторил начальник охраны.       - Да-да-да, точно. Ну, идите!       Покинув четвёртый этаж и вслед за ним – административный блок, главный по охране мигом прошёл через решётчатые двери, миновал двойной забор с колючей проволокой и очутился перед квадратным зданием штаба охраны. Оттуда он выдернул четверых человек, в спешке собрал их перед собой и сообщил им, что нужно сделать. Те поморщились, переспросили ещё раз, но начальник настоял на своём и обязал исполнять приказанное. Один из охранников сбегал в подсобку и достал из неё лопату. Сплочённой, но погружённой в негативные мысли группкой они появились напротив заключённых на тюремном дворе. Задача, поставленная начальником охраны, а до него – самим начальником Органа Реабилитации, состояла в следующем: выхватить из толпы какого-нибудь курильщика, свалить его на землю и ударом лопаты, острым её штыком, перерубить негодяю пару пальцев, пока другие охранники удерживают его руку. Буквально. Без всяких прикрас и преуменьшений. Что же поделать? Распределили роли: кто орудует лопатой, кто держит козла отпущения, а кто не даёт толпе реабилитируемых подобраться к ним и предотвратить пытки. Даже четырёх охранников для такой операции было мало, посудили они. Взбунтуется толпа и затопчет их прямо на этом дворе. Тот, кто прикрывает спины товарищей от опасности в лице заключённых, вооружён одним пистолетиком. Ну что он сделает против сотни разгорячённых зэков? Эх…       Других вариантов не было. Охранники спокойно шли по периметру тюремного двора, высматривая себе жертву и бегло вглядываясь в серые глаза курильщиков, которые встречали их вполне дружелюбными приветствиями и жестами.       - Картошку копать собрались, господа надзиратели, хе-хе? – дружески пошутил некто взрослый в коричневой ушанке, стоя в отдалении от остальных, в одиночестве, и потягивая сигаретку.       - Его берём, – еле слышно произнёс охранник с лопатой. – Согласны?       - Согласны, – тут же отреагировали трое.       - Видите? – продолжил кто-то из этой троицы. – Сзади него, подле вышки – пень невыкорчеванный. Давайте мужика к этому пню приволочём. Легче будет лопатой… чем на земле. Хорошая идея?       - Да, туда его несём. Плюс заключённые меньше увидят и медленнее среагируют. Здорово ты придумал, дружище.       - Ты только руби несильно, – задрожал третий. – Может, удастся просто сломать ему палец. Лучше так навредить, чем вообще без пальца человека оставлять.       - Сделаю, как получится, – немногословно ответил ему лопатчик. Он и сам побаивался, но боязнь свою скрывал под маской брутальной уверенности.       Сказано – сделано. Охрана вчетвером сместилась с центра двора в сторону шутника. Двое самых сильных вышли вперёд. Сначала заключённому прилетел смачный удар под дых, на всякий случай, чтоб не создавал лишних проблем. Дымящийся окурок вылетел у несчастного изо рта. Его, в полусогнутом состоянии, отволокли ко пню.       - Руку, руку сюда! – кричал на него и одновременно на соучастников кровожадного процесса изрядно нервничавший мужчина с инструментом наготове.       Заключённый, опешивший и почти без дыхания, не оказывал сопротивления, благодаря чему его правая рука в два счёта оказалась на сыром пне, который лопатчик только что избавил от высокой снежной шапки. Он схватился за черенок повыше, ближе к полотну, перевернул лопату полотном вниз и вытянул её на максимальном от себя расстоянии, приготовившись наносить вертикальный удар. Хотел напоследок извиниться перед мужиком, но передумал и без лишних раздумий, без лишних слов, дабы не переволноваться, вонзил остриё лопаты бедолаге в руку. Сила была приложена немаленькая, несмотря на то что лопатчик не планировал сильно бить и хотел ограничиться, как предложил его приятель, переломом. Основной удар пришёлся на указательный палец, который перерубило целиком до самого основания. Значительно пострадал и средний палец: он отделился по диагонали и отлетел, а вместо него осталась коротенькая полуторасантиметровая культя. Безымянному досталось меньше всего. Ударом задело и снесло лишь верхнюю фалангу вместе с ногтем. Заключённый завопил, и обе руки его, равно как и всё тело, дёргались в конвульсиях. Когда его отпустили, он упал на колени и принялся, в состоянии дичайшего шока, в крови, выискивать остатки пальцев, разлетевшиеся во все стороны. Виновник стоял над ним с лопатой и безучастно наблюдал за всеми этими страданиями, но тем не менее не чувствовал в своём почерствевшем сердце никаких сдвижек или изменений. Он не сдвинулся бы с места, если б его не окликнули товарищи:       - Нам пора. Заключённые уже идут сюда на крик. Надо уходить!       Тюремный двор остался без охраны. Бравые тюремщики поспешили перейти за два забора и закрыли за собой на ключ все двери, после чего спрятались в штабе. Двое из них впоследствии уволились. Один остался работать в Органе Реабилитации, однако форму охранника сменил на поварской фартук и сетку для волос. Лопатчик же, наоборот, после инцидента быстро пошёл на повышение, вскорости стал заместителем начальника охраны и сделался полностью лояльным к дальнейшему беспределу, устроенному главой Органа спустя недолгое время.       Узнал о случившемся Донован не сразу, так как на прогулку он сегодня не вышел, а вместо неё остался мыть полы в своём жилом корпусе. Он почти не курил, раз в три дня или того реже и тогда только, когда случайно доставалась ему от добродушного зэка лишняя сигаретка; сам он никогда не просил с ним поделиться. И вот, пройдясь широкой деревянной шваброй меж двухъярусных кроватей и низких тумбочек, нейтрализовав вчерашние засохшие следы от ботинок заключённых, завершив уборку и вернув выжатую швабру на место, Донован прилёг полежать на свою застеленную койку в дальнем углу. Вдруг в жилой корпус ворвался, тяжело дыша, Элтон. Стоит пояснить, что с момента написания письма Веху в ноябре отношения между Донованом и Элтоном со временем начали восстанавливаться, но не улучшаться. Они встречались на улице и общались (проживали они в разных жилых корпусах). Донован на первых порах относился к трагедии Элтона с протезами критически и иронически, а спустя месяц стал относиться понимающе. Тем не менее не зря было отмечено, что отношения их не подверглись улучшению. Вспоминая всё плохое, что с ним случилось, и в глубине души обвиняя в этом Элтона, рыжий дьявол держал его на расстоянии, не позволяя сблизиться или возвратить старую дружбу. «После отсидки, – порой размышлял Донован, – мы больше всё равно не встретимся. Моё с ним приятельство зиждется главным образом на нашем общем заключении, на этом Органе Социальной Реабилитации. Более того, я отсижу всего год, а ему сидеть два года. Наверное, это хороший шанс избавиться от его влияния, найти новые, нормальные знакомства, вернуться к здоровой столичной жизни…» Как же он, чёрт возьми, ошибался!       Элтон, не обратив внимания на вымытые полы, прошёлся по ним в грязных от кашеобразного снега сапогах и здорово наследил, так что вся продолжительная работа Донована пошла насмарку.       - Куда прёшь, хренов ты инвалид? – сурово выругался уборщик и схватился за голову. Полы теперь выглядели так, словно их никто до этого не убирал.       - Срочная новость, Дон. За грязь прости, сильно спешил. Про запрет сегодняшний помнишь? Что курить отныне нельзя.       - Помню. Давай быстрее к делу! Мне ещё по новой убирать это дерьмо за тобой.       - Похоже, всё слишком серьёзно. Прямо сейчас, минут пять назад, какие-то свихнувшиеся парни из охраны схватили Шурта, мужичка из нашего корпуса, и перерубили ему три пальца лопатой. Там же, прямиком на дворе. И начальник наш новый по громкоговорителю кричит: «Чтоб больше не смели нарушать мои запреты!» Представляешь?       - Что, правда? – подивился Донован сказанному и как-то сразу переключил внимание с темы грязных полов, акцентировав его на информации, полученной от Элтона. Ему стало не по себе даже вопреки тому что он, как было отмечено ранее, не был заядлым курильщиком и в любой момент мог отказаться от сигарет.       - Увы, но да. Нашли отрубленные пальцы Шурта в снегу и сопроводили несчастного в медпункт. Есть шанс, что всё ему пришьют обратно. Ужасно, блин!       - Ну что ж, спасибо за предупреждение. Побереги себя: как-никак, ты больший любитель покурить, чем я.       - Обязательно. Я свою пачку успел выкинуть за забор – от греха подальше. Перетерплю. Лучше без курева, нежели без пальцев, верно?       - Это точно. Ну, бывай. Встретимся вечером, на перекличке. А мне пора драить.       Они обменялись рукопожатиями, и Элтон по-быстрому покинул корпус. Донован схватил швабру, однако не успел приступить к повторному мытью полов, потому что в помещение набилась толпа заключённых, ушедших с небезопасной прогулки. Все громко ругались и возмущались, обсуждая инцидент с жестоким наказанием:       - По пальцам-то зачем? Уведите в одиночку, отберите сигареты, но рубить!..       - Совершенное издевательство над всеми нами. Полная безнаказанность.       - Стерпим или отомстим?       - Надо бы спрятать своё добро куда подальше…       - Попрошу любимую, чтобы больше не присылала.       - Устроим массовую голодовку! Не будем работать! Что же это такое?       - В наши дни по всей стране подобное. Некуда жаловаться.       В этот же день, вкусив абсолютной власти и ощутив в морозном воздухе запах свежей крови беспомощных зэков, начальник Органа Реабилитации поручил ответственному за сетевой отдел полностью ограничить доступ заключённых к Сети. Вследствие этого деспотического решения невольники утеряли весь контакт с остальным миром и оказались изолированы в пределах жутких стен, управляемых безбашенным извергом. Не работала ни почта, ни прочие сетевые ресурсы, и за компьютером, сидя в специальном компьютерном зале для заключённых, можно было разве что поиграть в несколько простых карточных игр.       Начались ночные внеплановые проверки, включая обыски на предмет наличия у реабилитируемых всё тех же злополучных сигарет, на которых погорели многие заключённые, не пожелавшие избавиться от них вслед за инцидентом. Пальцы им не отрубали, зато спокойно запирали их в одиночных камерах на несколько суток. Во всяком случае, игнорируя тот факт, что количество курильщиков или тех, кто боялся курить, но продолжал хранить у себя сигареты, снижалось в геометрической прогрессии, охранники своих оборотов не сбавляли и наведывались в жилые корпуса, когда все давно уже спали, с той же неизменной частотой – чуть ли не каждые два дня. Тем самым они не давали заключённым полноценно выспаться, и в рабочие дни (в Органе Реабилитации №4 занимались деревообработкой и шитьём одежды) сидельцы занимались своим делом с меньшей продуктивностью и меньшим энтузиазмом, зевая и слоняясь по мастерской в тщетных попытках раздуплиться. В ответ на столь низкую эффективность им урезали питание, и без того дурное, внезапно подсократив все порции. В таких условиях заключённые содержались на протяжении полутора месяцев, пока окончательно не выдохлись. В итоге, сговорившись друг с другом на нескольких прогулках, они решили бастовать. Одним солнечным мартовским утром никто не вышел из своих жилых корпусов во двор на перекличку. Были из числа заключённых и не хотевшие сопротивляться нынешним порядкам, которые боялись, что массовое непослушание не приведёт к устранению несправедливости со стороны начальства, но скорее приведёт к массовым репрессиям, в ходе которых они пострадают пуще прежнего. Так, к сожалению, и вышло. Обнаружив отсутствие всех сидельцев на тюремном дворе, озадаченный начальник охраны разбил своих вооружённых подчинённых на группы по шесть человек и распорядился со всей осторожностью проверить каждый корпус. Проверка эта поначалу не вызывала особых затруднений. Отряд охраны ворвался в жилой корпус Донована, в котором почти все лежали на койках и только малая часть бастовавших скученно стояла в центре жилого корпуса в ожидании развития событий, проверил ближайшие углы, удостоверился, что от заключённых не исходит никакой опасности, и гаркнул на всех:       - Ну же, хватит валять дурака! Вы должны быть на перекличке, выходите из здания, живо! Мы вас не тронем.       - Нет, мы не выйдем, – послышалось из толпы, – пока нам не будут возвращены былые человеческие условия, а именно: прекращение всех ночных проверок, ничем не обоснованных и мешающих нам спать, предоставление стандартных порций еды, позволяющих насытиться, а не ходить голодным, и восстановление доступа к Сети, отсутствие которого отделяет нас сплошной стеной от любых контактов с внешним миром, а также позволяет чудовищному начальству беспрепятственно ставить на нас, как на мышах, свои изуверские опыты!       - Кто это сказал? – рявкнул охранник, находившийся спереди. – Покажись, смельчак.       На передний план, ко всеобщему удивлению, сквозь множество людей просочился не кто иной как Донован. Дерзкой своей выходкой он изрядно поразил собратьев по беде, ведь бунтарских наклонностей он ни разу не выказывал, на беспредел практически не жаловался и в общем-то доселе жил обычной жизнью, умудряясь к тому же исправно трудиться и проявлять себя как добропорядочный парень, который действительно жаждет реабилитироваться, а то и вовсе претендует на досрочное освобождение. Непонятно, являлись ли его слова сиюминутным и неосознанным веянием, вызванным длительным нахождением в толпе, которая как раз и была охвачена чересчур неспокойными настроениями, или же он вынашивал в себе эти сокровенные мысли наравне со всеми с первых дней после инцидента и банально выжидал нужного момента, дабы в дальнейшем продемонстрировать свои лидерские качества: вероятнее всего, внутри себя он занимался долгими раздумьями на тему тюремного деспотизма и вырабатывал мысли, инстинктивно выплеснувшиеся в нужное время в нужном месте под косвенным воздействием окружавших его узников, однако это так и останется обычным, ничем не подкреплённым предположением. Факт при этом оставался фактом: жилой корпус и всех его жильцов возглавил Донован, хотел он того или нет.       - Я это сказал, – ответил рыжеволосый. Ещё надо отметить, что он, невзирая на прежнее отсутствие жалоб с его стороны и на тщательную работу, всё же поменялся внешне: стал заметно худее, чем был до этого, лишился былого объёма и былой силы своих мышц, так что пришлось сменить тюремную одежду на размер поменьше, побледнел, слегка сгорбатился и приобрёл пару серых синяков под глазами. Другое дело, что его данные изменения отнюдь не беспокоили.       - Как звать? – спросил у Донована тот же охранник, но ему ответили его коллеги, по лицу знавшие рыжего. – Ага, Донован, значит. Ты не трясись, Донован, – ехидно подметил он, видя, что парень дрожит. – У тебя есть возможность исправить своё положение и положение твоих друзей. Ты ответственен за весь этот сидячий протест?       - Нет, – гордо заявил Донован, – поскольку пострадавшие от насилия, организованного начальством, не могут быть ответственны за то сопротивление, которое исходит от них автоматически, само по себе. Протест есть не что иное, как естественный процесс, как элементарная реакция на отсутствие правдивости и законности, на унижение людского достоинства, на изоляцию и тотальную невозможность поступать иначе, кроме как выражать своё несогласие массовым неподчинением. Из этого следует, что вся ответственность лежит (или, по меньшей мере, должна лежать, с объективной точки зрения) на главнюке, что просиживает штаны в административном блоке в своём уютном кабинетике и бессовестно упивается нашими мучениями. Вот на ком, а не на мне или на ком-то из нас! Вам ясно?       - Всё нам ясно, но, знаешь ли, никому твои жалкие доводы не интересны, и организатором сего балагана будешь назначен ты, если сейчас же не прикажешь своим друзьям выметаться прочь из корпуса.       - Я-то могу приказать им что угодно, но послушают ли они меня? Боюсь, что нет. Я лишь бубнящая голова, выразитель общей идеи, царящей с недавних времён в Органе Реабилитации по вине, опять же, деспота-начальника, а не по нашей собственной инициативе. Пока вам, властителям, совсем не снесло башню, мы, два класса, реабилитируемые и реабилитирующие, сосуществовали бесконфликтно. Мы реабилитировались, вы поддерживали порядок – всё просто, и никто не думал лезть на чужую территорию. Начав террор, вы разрушили этот отлаженный механизм. Повторюсь, вы, а не мы!       - Для вас был оглашён запрет на курение, который вы все дружно проигнорировали. Теперь расплачивайтесь за своё неповиновение. Вы возомнили себя не заключёнными, обязанными подчиняться правилам начальства Органа Реабилитации, а неприкосновенными государями, на которых не распространяются никакие запреты, но терпение наше лопнуло, и пришла пора спустить вас на землю.       - Каким образом курение мешало начальству? Ладно, задам вопрос по-другому: каким образом курение мешало нам спокойно реабилитироваться? Я хочу привести вас к одной мысли: мы не видим границы между дозволенным и недозволенным, мы не видим границы между нашими правами и обязанностями, нас, всех заключённых, в прямом смысле ослепили и теперь вынуждают подчиняться правилам игры, правилам, которые влёгкую можно подтасовывать, которыми можно разбрасываться и пренебрегать, ведь нас в них, чёрт подери, даже не посвятили! Мы, блин, слепы! Имеется ли у нас какая-либо защита? И какова вероятность, что завтра наш и ваш начальничек не сбрендит и не запретит прогулки, изолируя нас всех, таким образом, в четырёх стенах? Или не заставит зэков при входе в столовую вставать на колени и молиться? Или не прикажет зэкам драться за лишнюю порцию еды? Или что он вовсе не начнёт постреливать по нам из окна четвёртого этажа в своё удовольствие? Скажите, где все эти границы?       К несчастью, ни Доновану, ни всем присутствовавшим в жилом корпусе не суждено было дождаться ответа: двор наполнился чьими-то душераздирающими криками, и всё внимание в одночасье перескочило на то, что же произошло снаружи, а произошло, как выяснилось, серьёзное нападение на охранника в одном из корпусов. В нём охрана не стояла в дверях, как в случае с корпусом Донована, а сразу пошла вглубь – размыкать однородную толпу и разбивать её, для удобства, на двойки, тройки и четвёрки. Неожиданно охраннику, отстранившемуся от своих сотоварищей и топтавшемуся позади, прилетело чем-то тяжёлым (как впоследствии прояснилось, деревянным бруском) по голове. Не успев оклематься, он получил ещё один удар, на сей раз колющий, в правый бок, и оставаться безмолвным, как после бруска, уже не было возможности. Мужчина вскрикнул, застонал от боли и попытался избавиться от объекта, торчавшего у него сбоку, но он был загнан весьма глубоко, и каждое прикосновение к нему, даже самое слабое, в буквальном смысле разрывало нутро и причиняло немыслимые страдания. Заключённые расступились перед изнывавшим охранником, и он, надрывая горло, выбежал на улицу, чем прибавил хлопот приятелям, которые не понимали, что приключилось за их спинами несколько секунд назад. Заметив раненого, они выбежали к нему на помощь и параллельно с этим принялись орать на толпу зэков, спрашивая, кто совершил столь подлое нападение. Им никто не отвечал: все узники сами стояли ошеломлённые, потому что никакого совместного нападения не планировалось и вовсе не обговаривалось, так что атака эта была сюрпризом и для них тоже. В ответ на повальное молчание озверел тюремщик с густой бородой, ибо пострадавший был его лучшим другом, за которого руки чесались взять и поскорее отомстить. Вытащив пистолет из кобуры, но не найдя того, кто проткнул друга заострённым деревянным штырём, он сгоряча шмальнул в направлении толпы заключённых, попал кому-то в голову и в результате моментально убил ни в чём не повинного человека. Раздались вопли объятых диким страхом людей.       - Что за стрельба? – обернулись охранники, в это время поднимавшие приятеля на руки, чтобы отнести его в медпункт.       - Выходи сюда, – не унимался бородач, – выходи, трус, мерзкий урод и подонок, иначе всем твоим сокамерникам несдобровать! Я буду стрелять по ним, пока ты не выйдешь, и кровью их запятнан будешь лично ты!       Он произвёл ещё один выстрел. Пуля, к счастью, никого не задела, устремившись в лампочку на потолке, но её вылет привёл к тому, что заключённые, под наитием бессознательных инстинктов, энергию своего страха преобразовали в энергию общей силы и грубой животной решительности. Подобно злобным псам, сорвавшимся с цепи, они всей своей человеческой массой кинулись на выход. Взволнованный охранник, конечно, стрелял по этому безликому сгустку и расстрелял весь магазин: кто-то, получив огнестрельные ранения, свалился на землю и тут же был растоптан толпой, которая продолжала стеснять пространство тюремного двора, но на общее движение сгустка эти «сакральные» жертвы никак не повлияли. Догнав до смерти напуганного стрелка и захватив его в свой сгусток, люди разорвали на нём всю одежду, изуродовали, перемололи его, прошлись по нему сотней пар ног и выплюнули из толпы как инородный материал. Он лежал неживой, затоптанный в землю, весь в крови и снегу, выдавленный, как тюбик, с исторгнутой душой, так и не нашедшей отмщения за лучшего друга.       Пламя восстания перебросилось и на остальные жилые корпуса. Воодушевившись успехом первопроходцев, прижавших дворовую охрану, и помыслив о долгожданной свободе, все загорелись желанием покинуть казармы и присоединиться к этой, как они считали, настоящей революции, но экстаз их продлился недолго: на территорию Органа Реабилитации, в связи с чрезвычайной ситуацией, с трёх вертокоптеров через десять минут были высажены штурмовые отряды столичного Надзора, которые начисто прикончили любые идеи о восстании заключённых. Штурмовики с подавлением восстания не церемонились и осмотрительностью при зачистке не блистали, а безжалостно стреляли из автоматов по всему, что представляло из себя любую малейшую угрозу. Например, от массы первопроходцев остался жалкий комок из пары десятков человек, охваченных ужасом и уже готовых встать на колени и сдаться, а о прочих зэках, менее собранных и сконцентрированных, и говорить было нечего. Революция обернулась сильнейшей контрреволюцией и была задушена.       От каждого корпуса было избрано по одному зачинщику, распространявшему, как объявлялось, бунтарские мысли и идеи среди заключённых и пытавшемуся осуществить побег из Органа Реабилитации. Одним из шести зачинщиков, можно догадаться, был назван Донован со своими революционными речами в присутствии охраны. Его посадили в одиночную камеру, находившуюся в самом дальнем углу тюремного двора и вдобавок спрятанную за мастерской. Солнечные лучи, как бы в дополнительное для преступника назидание, обходили это безлюдное место стороной, и поэтому снег в его радиусе, охлаждаемый вечной тенью, продолжал лежать и до сих пор не таял, хотя процесс таяния снега был давно повсюду запущен. Донован лежал на старой скрипучей койке в холоде и сырости. Заняться в тесной камере было решительно нечем. Попытки сделать несколько отжиманий для поддержания физической формы не увенчались успехом: при соприкосновении рук с ледяным каменным полом, который, к тому же, был неровным и врезался в ладони, вся сила и всё желание отжиматься улетучивались, и Донован, совершая пару неловких движений, походивших на отжимания, возвращался лежать на свою койку.       Еду ему приносили из столовой два раза в день – с утра и днём. Доставкой занимался помощник повара, устроившийся на работу в Орган Реабилитации по государственной программе по окончании ЦППК (Центра Получения Профессиональной Квалификации – учреждения, которое по уровню образования стояло выше Центра Социальной Адаптации, но ниже института). Ему приходилось ежедневно проходить тюремный двор наискосок и с подносом в руках, а на подходе к одиночной камере – ещё и смотреть под ноги, чтоб не угодить в грязь или снежный сугроб. Пропитание Донована состояло из жалких остатков того, что не доели на завтрак или обед, а учитывая, что их самих кормили мало и плохо, то и остатки для узника одиночного заключения помощнику повара сперва нужно было соскребать с нескольких десятков тарелок.       Прошла неделя, затем другая. Донован зачах, скис и окончательно разуверился в том, что его однажды отсюда выпустят. Он считал, что никто и не помыслит о его освобождении, пока он не превратится в закостеневший труп. Такие размышления вполне могли прийти к нему, и они ничуть не казались продуктом ума больного одиночника, а были во всех отношениях взвешенными и здравомысленными, если, опять же, держать в голове всё вышеизложенное и всю правду о современных тюремных порядках.       На помощь заключённым решил прийти тот самый бывший охранник, который поменял изначальный свой род деятельности на мирную готовку еды. Становясь невольным субъектом наблюдения в столовой за голодными телами, на завтрак и обед черпавшими из тарелок одну и ту же бесцветную и безвкусную жижу, и видя, как жизнь покидает их с каждым днём, он постепенно проникся таким сочувствием к ним, что собрался во что бы то ни стало организовать для них ещё один побег, но теперь – надёжный и детально продуманный. Дело в том, что задний выход из столовой, предназначенный для поваров, вёл через забор к административному блоку и двум ближайшим вышкам охраны. Новоявленный повар в течение нескольких дней разрабатывал план действий, детали которого будут отражены по ходу повествования, но суть его заключалась в том, чтобы под шумок провести нескольких заключённых на кухню, переодеть их в поварскую униформу и послать, под видом разносчиков еды, на две вышки и в сердце административного блока, к начальнику Органа Реабилитации, а также в электрощитовую – для отключения напряжения на огромных механических тюремных воротах и на всех электрических дверях.       В один день в столовой якобы случайно возникла путаница. Завтраки и обеды проходили не у всех заключённых в одно время, а были распределены по времени по всем жилым корпусам, и каждому корпусу попарно был отведён свой час, когда нужно было приходить в столовую и харчеваться. Хитроумный повар накануне сделал заявление двум одновременно друг с другом обедавшим корпусам, мол, чтоб завтра они приходили не в два часа дня, а в час тридцать, пораньше, и что передвижка эта связана с проверкой кухонного оборудования, которая должна состояться как раз во время их обеда. На самом деле никакой проверки состояться было не должно: для осуществления плана требовалась суматоха и массовка, и повар передвинул корпуса с целью завтрашнего прихода сюда аж четырёх корпусов, в два раза больше, чем должно было быть. Так и произошло. Столовая наполнилась пятью сотнями зэков вместо положенных двухсот с половиной. Одна их половина была предупреждена и потому вела себя спокойно, будто всё было в порядке, другая половина – недоумевала, но не спорила. Даже три охранника в дверях почувствовали себя неловко при виде этого столпотворения и под давлением толпы были прижаты к стенам.       Недоумение переросло в агрессию, причём у обеих половин, так как никто не собирался приносить им еду, и все, кто успел занять себе места за столом, повставали и начали тесниться в разные стороны, создавая давку. Пришла пора действовать нашему организатору побега. Хватая за одежду кого попало длинными руками через прилавок, он громко шептал им:       - Выбраться хочешь? Перелезай сюда, живее, это побег. Давай, пока не разогнали.       Пару раз его били по рукам, один раз попытались вытянуть к себе с намерением побить за то, что он не раздал обед, но спустя минуту, миновав высокий прилавок, подле него собралась пятёрка разношёрстных узников, готовых внимательно слушать. Пока давка в столовой разрасталась с невиданной быстротой, они вшестером сбежали на кухню, где стояли над плитой и готовили двое коллег нашего повара. От них пришлось избавиться: их избили и оставили валяться на кафельном полу, предварительно оставив без фартуков. Ещё три фартука повар сорвал с крючков и приказал беглецам переодеваться. Как только все напялили на себя поварскую одежду, он разлил суп, варившийся в большой кастрюле на плите, по мискам, миски расставил по подносам, вручил каждому поднос и детально объяснил, кто как действует.       - Не подведите, – прибавил он в конце. – Это ваш единственный шанс.       Покинув кухню через задний выход, горе-кулинары с подносами в руках прошли по уличному коридору, ограждённому забором, и остановились у будки охраны, о которой они были предупреждены. Наружу выглянул толстяк в кепке, поразился возросшему количеству кухонного персонала и недоверчиво спросил:       - Откуда вас столько, поварят, взялось?       - За прилежное поведение нас перевели из мастерской работать сюда, в столовую, разносить еду многоуважаемой охране, – нашёл как выкрутиться один из беглецов. – Мы сами из зэков. Можете спросить у нашего повара, если не верите, он как раз сейчас на кухне.       - Лень к нему идти. Верю, проходите. Стоять! – вдруг рявкнул он на последнего в ряду, из-за чего тот побледнел и сделался похож на лист бумаги. – Подносик – ко мне. Этим обжорам с пятой вышки и так много будет двух мисок супа: одной обойдутся. Можешь возвращаться обратно, ты свободен.       Пятый без лишних пререканий послушался охранника и развернулся в сторону кухни, где немедленно поделился с организатором побега собственной неудачей. Повар разрешил ему остаться с собой и подбодрил его:       - Зная Карлеса (так звали толстяка), можно сказать, что вам ещё очень повезло: он очень импульсивен, и в случае, если что-то покажется ему подозрительным, он подымет такой шум, что мало никому не покажется. Ладно, будем вместе ждать твоих друзей.       Друзья тем временем достигли конца этого уличного коридора и разделились: один повернул к пятой вышке, налево, один – к шестой, направо, а двое последних парой двинулись к административному блоку, причём первый должен был подняться непосредственно к начальнику Органа Реабилитации на четвёртый этаж, а второй – дожидаться его на первом этаже напротив электрощитовой. Разумеется, стоя со злосчастным подносом в руках у одной из дверей административного блока, он не мог не привлечь к себе внимание здешних сотрудников и не озадачить их своим загадочным присутствием. Вскоре к нему приблизилась кудрявая дама и поинтересовалась, чем он тут занимается, на что он ответил, что это его первый день работы разносчиком еды и что он уже успел потеряться в этом огромном и запутанном здании.       - Кому хоть несёте свой поднос? – уточнила дама.       - Э-э… б… Во, бухгалтеру! – боясь ошибиться, врал беглец.       - Наш главный бухгалтер в кабинете на втором этаже, прямо напротив лестницы. Поднимайтесь. Не потеряетесь, или, может, всё же вас сопроводить? – хихикнула сотрудница.       - Не потеряюсь. Благодарю! Спасибо!       Пришлось подняться в означенный кабинет и отдать поднос с миской супа, как выяснилось, главной бухгалтерше, а не бухгалтеру, женщине с ещё большим объёмом кудрей на голове и с ещё более мерзким характером, чем у предыдущей.       - И как это понимать? – ругалась она на неудачливого разносчика, не отпуская его. – Во-первых, у меня обед в два тридцать, а сейчас нет и двух. Я занята оформлением отчёта об убытках, и как вы мне предлагаете поступить? Наплевать на этот отчёт, использовать его в качестве подставки для миски и начать уплетать свой обед? Вы в своём уме? Во-вторых… что это? Суп, да ещё и в миске, из которой едят заключённые? Что за безобразие! Где нормальные тарелки для административного персонала вроде меня? И почему – суп? Баланда тюремная! Кошмар!       - Прошу вас, успокойтесь, уважаемая… бухгалтерша. Сами же говорите – убытки в Органе! Вы же не думали, что они вас не коснутся? Ещё как коснутся, всех коснутся! Экономим мы сейчас на всём, но не волнуйтесь: миску для вас вы как следует отмыли, налили вам не баланды, а вполне себе приличного супа, и даже принесли его к вам в кабинет, как и полагается. Так что всё отнюдь не так плохо, как вы, наверное, ввиду своей раздражительности посчитали. Приятного вам аппетита и удачи с работой. А теперь позвольте мне забрать поднос и оставить вас наедине с собой.       - Брысь отсюда, пока я не швырнула в вас этой миской. Тогда вы точно узнаете, что такое раздражительность в моём исполнении.       Забрав поднос и покинув главную бухгалтершу, беглец спустился вниз, на свою исходную точку, однако не встал у двери, как дурак, а спрятался в туалете, который располагался вслед за электрощитовой, и поглядывал наружу сквозь дверную щель. По прошествии трёх минут, спустившись на лифте, к электрощитовой подбежал его напарник в обагренном фартуке, и они вновь встретились друг с другом.       - Как оно? – бегло интересовался тот, кому досталось менее «увлекательное» приключение, нежели устранение самого начальника Органа Реабилитации.       - Не спрашивай, – тараторил в ответ второй, сильно при этом нервничая. – Потом расскажу. Я достал ключи. На, открывай. Времени в обрез.       К их счастью, первый этаж пустовал: все или работали, сидя по своим кабинетам и не высовываясь, или ушли на обед, который они впоследствии так и не получили по понятным причинам. Разносчик воспользовался ключом и открыл железную дверь. Внутри их ждала куча электрических щитов, кнопок и рубильников, а также холодный неприятный свет, освещавший все эти механизмы. Исследовав электрощитовую вдоль и поперёк, беглецы наконец подобрались к большому рубильнику, помеченному аббревиатурой из нескольких букв, приблизительное расшифрование которых дало понять, что этот рубильник предназначен для тюремных ворот, и кто-то из них, помедлив, всё же дёрнул увесистый рычаг. Также они вдвоём нашли и обесточили все двери забора тюремного двора, двери охранного блока и двери нескольких административных построек, прилегавших к основной.       - Ну что, – выдохнул заключённый, – бежим сообщать повару, что мы справились?       - На хрен мне твой повар не сдался, – невозмутимо отвечал ему кровавый фартук. – Я не желаю лишний раз рисковать и пренебрегать данной мне свободой. Побегу на выход – и всё с этим. Хочешь – иди и рассказывай своему спасителю, как мы справились с нашей миссией, точнее как справился я, хочешь – отправляйся со мной, но за пределами Органа Реабилитации, за её стенами, мы непременно разойдёмся и никогда друг о друге не узнаем.       - В таком случае прощай, змеёныш. – Он понимающе отнёсся к решению напарника, с которым познакомился всего каких-то пятнадцать минут назад, и позволил ему бежать на свободу, а сам понёсся доносить до повара важную информацию об удачной операции.       Захватчики вышек тоже справились со своей работой, о которой будет сказано вкратце: добравшись до ничего не подозревавших вертухаев на пятой и шестой вышках, они напали на них, по-тихому с ними разобрались и заполучили доступ к снайперским винтовкам на сошках. Не медля ни секунды, они с помощью этих винтовок сняли охрану третьей и четвёртой вышек, затем – охрану первых двух, самых дальних, а в придачу пристрелили Карлеса, выпустившего их за пределы кухни. Но придётся же, однако, покинуть эту смелую четвёрку беглецов в поварских фартуках и пропустить ту часть событий, которая являлась бы логическим завершением столь непростой истории с побегом, чтобы подробнее разузнать, как из смертоносного вихря, развернувшегося в Органе Реабилитации, выбрались наши главные «герои» – Элтон с Донованом.       Донован, как известно, мучился в одиночной клетке, а Элтон корпел в мастерской над изготовлением деревянного стула. До обеда оставалось меньше получаса, и общее настроение группы в предвкушении перерыва постепенно улучшалось. Все работали тихо, никто ни с кем не разговаривал, и лишь приятный и естественный шум ласково лился в уши заключённых.       В разгар работы двери мастерской распахнулись, и внутрь проник холодный воздух, который молниеносно выветрил из помещения приевшийся запах клея и стружки. На пороге стояло неопределённое число людей, что-то около дюжины, все неестественно раззадоренные и весёлые, и хором они вопили:       - Побег, друзья, настоящий побег! Ну же, бросайте станки и пилы! Случилось нечто, свершилось нечто! Бегом, пока нас снова не закрыли!       Многие поснимали спецовки, отвлеклись от дела и бросились узнавать, в чём дело. В их числе был и Элтон, но он остался в рабочем халате, ибо без него ему было некомфортно от налетевшего холода. Из дюжины вбежавших спасителей был выбран тот, кто принялся отвечать на все поступавшие вопросы:       - Да-да, это никакая не шутка. Кто-то из столовой пробрался на сторожевые вышки и прирезал надзирателей, а также прикончил тирана-начальничка, эту бездушную свинью. Мы предполагаем, что инцидент в столовой, как и последовавшие за ним нападения, были частью чьего-то серьёзного плана. Тюремные ворота открыты. Мы получили доступ к оружию и сейчас обстреливаем штаб охраны, не давая никому из этих гадов выбраться наружу. Теперь всё по-настоящему, теперь наша взяла. Задача одна – бежать отсюда как можно быстрее и во все стороны, пока к делу не привлечён Надзор и пока вообще мало кто в курсе о нашем побеге. Хватайте самое необходимое и выметайтесь. Рекомендуется раздобыть себе нормальную одежду, а не бежать в тюремном шмотье. Свои вещи вы найдёте в административном блоке, в камере хранения. Помните: у вас мало времени. Не бегите толпой, разделитесь по два, а ещё лучше – по одному человеку, так безопаснее. Удачи. Нам самим пора валить. Судьба сведёт – как-нибудь обязательно встретимся!       Все пулей рванули к административному блоку. Элтон бежал с трудом, но его дружелюбно брали за плечи и подгоняли, чтобы он не отставал от других. Камера хранения к моменту их прибытия была разнесена в щепки. У пронумерованных металлических шкафчиков были с корнем вырваны все дверцы, на полу валялась разбросанная одежда, мятая и разорванная. Не обошлось и без аксессуаров: различного рода украшения, снятые с тела до прибытия в Орган Реабилитации и оставленные на хранение, куча техники, чьи-то ключи от квартиры, чьи-то талисманы и письма в дорогу от любимых – всё это добро толстым ковром расстелилось по полу и привлекало как банальное внимание, так и неутолимое желание порыться в куче чужих вещей и попутно хапнуть себе что-нибудь красивое или дорогое, на крайний случай. К Элтону подобная идея в голову не пришла: его обуревало стремление найти свою лёгкую, ещё с осени, ветровку и помимо неё – спортивные штаны, похожие на шаровары, если подвернётся удача. Удача ему подвернулась, да не только подвернулась, но и повернулась к нему лицом, подлетела и поцеловала его прямо в губы, если судить по тому, с какой лёгкостью он обнаружил свои вещи почти что в нетронутом состоянии, заброшенные кем-то на шкафчик. Элтон взял одежду, вышел из камеры хранения, переоделся и уже готовился уносить ноги, как вдруг случайным, мимолётным взглядом заметил на полу то, что вынудило его остановиться и впасть в некий ступор – серое пальто Донована. Оно лежало на входе, и каждый, кто заходил за своими вещами, ненароком на него наступал, вследствие чего пальто было грязным, мокрым и негодным к ношению, но Элтон рефлекторно поднял эту вонючую тряпку и ринулся назад, к тюремному блоку.       - Ты куда? – окликнули его изумлённые заключённые, которые пришли вместе с ним.       - Д-донован! – торопясь, пытался дать ответ парень. – Мой друг – там, сидит в одиночной камере! Его, должно быть, так никто и не открыл! Я должен это исправить!       - Без ключа?       - Ох, точно, ключ! Где же мне его взять?       - Сегодня явно твой день. – Навстречу Элтону вышел мужик со связкой звенящих ключей в крепкой руке. – Это ключи от всех одиночных камер. Подобрал с убитого начальника охраны. Я воспользовался ими и помог нескольким сидельцам выйти из клеток, но про твоего Донована забыл: слишком далеко его запихнули. Подбери ключ и иди спасать друга, связку оставь себе, меня не жди.       Беглец передал драгоценный подарок Элтону, за что тот от всей души его поблагодарил и направился искать одиночную камеру Донована. Нашёл он её по звуку, вернее – по крику рыжего: заслышав шумиху на тюремном дворе и затем – шум выстрелов вкупе с громоздким топотом, Донован догадался, что совершилось нечто наподобие побега (и он был прав в своих догадках), стал рваться на волю, очевидно, безо всякого успеха, и перешёл на отчаянный крик о помощи, на который никто не откликался. Когда к его клетке подбежал Элтон, он уже успел охрипнуть, ослабнуть и потерять надежду на то, что он будет освобождён. Уткнувшись лицом в койку, он рыдал и хрипло кашлял.       - Донован! – воскликнул Элтон и начал теребить связку ключей в поисках подходящего. – Ты живой?       Рыжий очухался, подскочил с койки, как ужаленный, и повернулся лицом к спасителю, поочерёдно вставлявшему в замочную скважину ключи – один за другим.       - Это ты? – не веря своим глазам, прохрипел Донован. – Элтон?       - Ну а кто ж ещё-то? Сейчас мы тебя вызволим из этой дыры, подожди. Господи, как ты тут вообще жил? Ума не приложу.       - Умирал… И продолжаю умирать… Как оно?.. – попытался он спросить у Элтона насчёт побега, но не смог сформулировать предложение и замолчал в трепете.       - Не преувеличивай. Ты умирал, пока у тебя не было надежды, пока тебе был недоступен свет в конце тоннеля. Теперь ты ожил и будешь жить. Я – твой свет, твой проводник в новую жизнь.       Наконец ключ от одиночной камеры был подобран, и Донован шагнул наружу – впервые за две недели. Ноги его тряслись то ли от холода, то ли от эйфорического волнения. Элтон протянул ему чуть высохшее пальто, которое он с радостью надел, и они поплелись к выходу. Пройдя полкилометра по бетонной дороге, ведшей из Органа Реабилитации к пригородным посёлкам, беглецы, безопасности ради, приняли решение свернуть в лесополосу и идти по ней на юг, чтобы достичь какого-нибудь населённого пункта и оттуда, на общественном транспорте, вернуться в столицу. По пути они насквозь промочили ноги, так как таяние снега привело к образованию в лесу огромных луж и труднопроходимых мест, однако всё-таки дошли до конца лесополосы и увидели очертания городка. Донован умолял заскочить в ближайшее заведение и поесть, поскольку не принимал пищи с самого утра, а пищи качественной – бог весть с каких времён. Элтон поначалу отказывал ему, предлагая как можно скорее добраться до столицы и уже в полной безопасности пообедать в одной из столовых, но потом пошёл на уступки и согласился отобедать в местной забегаловке. Они набрали себе побольше еды, уселись за стол и жадно начали уплетать мясо с гарниром, благо заведение пустовало и никто не мог догадаться о том, что перед ним – сбежавшие зэки. Отобедав и согревшись, Донован с Элтоном покинули заведение и отправились не к остановке, а к длинной станции междугородного рельсобуса, оформленной в виде вокзальчика, откуда в скором времени, на подоспевшем рельсобусе, они укатили в столицу.       - Едем к Веху? – обратился Элтон к Доновану, когда рельсобус пересёк черту города.       - К Веху… – задумчиво проговорил рыжий. Его терзал страх встречи с Вехом и особенно – с Рокси. Как они к нему отнесутся, к грязному, мокрому, заросшему зэку, готовому, тем не менее, встать перед ними на колени, дабы искупить грехи свои и прошлые преступные деяния? Вдруг дверь в квартиру ему откроют не два разрозненных, пусть и не самых далёких друг другу человека, а новая, сама собой успевшая сформироваться семья – Вех и Рокси? Вдруг они, объединённые общей бедой, отныне не захотят разъединяться и делиться с ним, с Донованом, своим семейным теплом? Донован представить себе такое полноценно не мог, но в то же время он накручивал себя этими пагубными мыслями до состояния спирали и тем самым взращивал в себе негатив и депрессию. Почвой для их взращивания, кроме дурных мыслей в голове, также послужил ещё и тот факт, что Вех бесцеремонно игнорировал два его письма с момента получения самого первого электронного письма из Органа Реабилитации в ноябре, то есть декабрьское и январское, последнее, которое он успел напечатать и отправить. В общем, ощущал себя Донован, пока покачивался на кожаном сиденье голубого вагончика, забытым и покинутым, но те две тяжёлые думы, что нескончаемо нагружали его мозг, были далеко не последними думами в этой хитроумной иерархии размышлений. Он исподтишка глядел на Элтона и переосмысливал случившееся. План его по избавлению от безногого приятеля по выходе на свободу вылетел в трубу и накрылся медным тазом. Не мог он теперь просто так взять и разорвать с ним связи, особенно после того как Элтон фактически спас ему жизнь, вытащив его из клетки. Донован считал себя предателем и одновременно с этим, в недрах своего сердца, алкал выпутаться из ситуации в свою пользу и таки прекратить вести с Элтоном всякие дела, но ещё не знал, как организовать этот разрыв помягче и безболезненней. В четвёртую очередь, помимо всего прочего, его волновало преследование со стороны Надзора и других правоохранительных органов, ведь было совершенно ясно, что власти не оставят до такой степени грандиозный побег без должного расследования и отлова всех беглецов. По этой причине визит к Веху смотрелся куда логичнее и привлекательнее, чем возвращение в свою обшарпанную квартиру, куда спокойно могли нагрянуть представители Надзора.       Рельсобус достиг конечной остановки. Ребята очутились на улице, орошаемой обильным дождём. Над столицей сгустились чёрные непроницаемые тучи, и середина дня напоминала наступление ночи. До Перспективного района было ещё далековато: необходимо было пройти пару километров до очередного рельсобуса и с одной пересадкой добраться домой. Донован с Элтоном шагали сами не свои: они чувствовали себя не в своей тарелке, и на то находились причины, ибо город радикально поменял свой облик, начиная с баррикадных заграждений на каждой улице, через которые, на радость беглецам, можно было практически беспрепятственно пройти до девяти вечера, и заканчивая государственными символами, установленными, закреплёнными и развешанными где ни попадя, по нескольку экземпляров на каждом здании. Висели партийные плакаты «Нароста», призывавшие вступить в их ряды (хотя, казалось бы, и так каждый встречный уже являлся членом партии), висели транспаранты со словами гимна, закрывая собой окна жилых домов, в общественных местах стояли агитационные будки с газетами, в которых жирными заголовками декларировались государственные успехи, но самое главное – на каждом шагу располагались наскоро возведённые ППОППы, которые, под предлогом загробного счастья, несли в массы одну лишь смерть. От них буквально смердело смертью, несмотря на то что смертельные инъекции, порой приносившие «посетителям» нестерпимые страдания, успели «выйти из моды» и на смену им пришло более «гуманное» устройство в виде капсулы, лёжа в которой, человек постепенно, но без мучений, задыхался от недостатка кислорода. В ППОППе обычно стояло несколько таких капсул, вследствие чего общая эффективность ППОППов, по сравнению с применением инъекций, повысилась в несколько раз. Не стоит утверждать, что Пункты Проведения Операций Попадания в Послесмертие не пользовались популярностью и по большей части были бесполезны: это не более чем заблуждение. Кроме того, любая, даже самая мельчайшая и незаметная система в столице и по всей стране была устроена так, чтобы причинять населению сильнейшие муки. Ведь зачем, спрашивается, нужны были эти баррикады? репрессии? курс на безоговорочное следование за партией и государством и так далее? Зачем было измываться над людьми и вместе с тем произносить перед ними утопичные речи? пропагандировать рай в стране? вести народ к несбыточному и возвышенному? Конечно же, это требовалось с целью развить в людях следующий ассоциативный ряд: здесь, на земле – плохо, тяжело, невыносимо, здесь, на земле – лишний труд, лишняя трата времени, здесь, на земле – беспрекословное господство зла; однако там, где-то наверху – добро и радость, там, где-то наверху – светлый идеал, недостижимый для нас, земных людишек-муравьёв, там, где-то наверху – справедливость и вечная жизнь, там, где-то наверху, в конце концов – альтернативная реальность послесмертия. И ряд этот, формируясь с предельной реактивностью и быстротой, убийственно влиял на жителей. Случись у кого на работе неприятность – зачем выкарабкиваться из неё, напрягаться и уставать ради её устранения, если можно одним прекрасным вечером, по дороге домой, невзначай повернуть со знакомой улицы в другую сторону, зайти в ППОПП и преспокойно уйти из жизни – раз и навсегда? Ведь неприятностей на жизненном пути ещё будет полным-полно, и каждая из них успеет тебя разочаровать и опустошить. Зачем нужна эта скачкообразная электрокардиограмма дел, событий, настроений – хороших и не очень, – если в любое время можно остановить дурацкие скачки вместе со своим сердцебиением, но зато сразу же, в тот же самый миг, преисполниться вечным постоянством послесмертного астрала?..       Беглецы проходили мимо белого пятиэтажного Центра Социальной Адаптации с резными колоннами и вытянутыми окнами, откуда как раз, после занятий, выходили некоторые из учеников-старшеклассников, некоторые, потому что другая их часть осталась переждать проливной дождь внутри. Среди учеников, на удивление Донована, который заметил эту несостыковку, не было ни одной девушки, и для него оставалось неизвестным, произошло ли так по дикой случайности или же данный Центр Социальной Адаптации стал исключительно мужским, хотя ранее политика раздельного обучения мальчиков и девочек ни в одном учебном заведении не проводилась. Молодые люди были разодеты в одинакового цвета деловую форму с зимними пиджаками, почти все без шапок, кто-то – в кепках и восьмиклинках. На рукавах их красовались уже знакомые белые повязки с названием партии и небольшим дополнением внизу в виде аббревиатуры «ЮП» – Юный Партиец. Всей толпой они приближались к Элтону и Доновану, надвигаясь перпендикулярно их неторопливому движению.       - Куда прёте, чуханы? – окрикнул их кто-то из шайки задиристых учеников. – А ну ни с места!       - Что вам надо? – не пересекаясь взглядом с малолетними задирами, отвечал вопросом Донован, а сам продолжал идти по улице совместно с Элтоном. Он вовсе не боялся хулиганов, но хотел избежать конфликта ради того, чтобы его кратковременное присутствие в столице не обернулось дракой, поимкой и возвращением в Орган Реабилитации с существенной прибавкой к сроку наказания за побег.       - Вы похожи на бомжей. Бомжи не должны иметь права свободно перемещаться по городу и загрязнять своими немытыми телами его чудесный внешний вид. Какое мнение сложится о месте, где учусь я, где учатся мои братья-друзья, какое мнение сложится о нашем Центре Социальной Адаптации имени величайшего мистера Крауди, если вокруг него будут постоянно шастать бесполезные попрошайки и неудачники вроде вас?       - Мы не… Мы здешние. Мы не бездомные. Ты ошибся, паренёк.       К тому моменту шайка подошла к ним вплотную, и Элтон с Донованом под её натиском вынуждены были остановиться.       - Не ври мне, ублюдок, – непрерывно шёл в словесное наступление главарь шайки, грозный и высокий парень с короткими волосами и налысо выбритыми висками. – Я таких как вы раскалываю, словно долбанные орешки. Я помогал партии проводить рейды против бомжей, и мы вычищали из лесопарков целые их палаточные городки, всю эту мерзкую рассаду, так что поверь, у меня есть опыт в этом деле. За помощь я был награждён грамотой и медалью и скоро вступлю в ряды настоящего «Нароста», а не смехотворного «Юного Партийца». Ты услышал достаточно, а теперь – гони документы.       И тут к Доновану пришло осознание того, что документ его – пластиковая идентификационная карточка – был благополучно забыт в Органе Реабилитации. Он посмотрел на Элтона и неоднозначно махнул головой, не зная, что предпринять для своего спасения. В конце концов он открытым текстом признался главарю:       - У меня нет документов. Я забыл карту дома.       - Ах, дома! – рассмеялся ему в лицо юный злодей. – Что же, это очень интересно. А как насчёт твоего дружка? Он выглядит посолиднее, чем ты в своём загаженном пальто. Не стыдно? Может, хотя бы у него найдутся документы, и он избежит поездки в штаб Надзора, в отличие от некоторых?       Шайка оставила Донована и переползла, подобно змее, к Элтону, таким образом облепив его со всех сторон. Хулиганы с удивлением для себя обнаружили, что у бедолаги вместо ног – протезы: благодаря весьма коротким штанинам часть протеза – тонкая железяка, переходившая в стопу – была хорошо видна и вызывала у парней дикий хохот.       - Так ты, выходит, хренов инвалид? И где ног лишился, не расскажешь? Наверняка – холодной ночью, в задрипанном переулке, с бутылкой технического спирта в зубах? Вот ножки-то и отказали у тебя от такой гадости. Ну что, братва, проучим это чёртового калеку, а? А ты, – гаркнул главарь, обращаясь к Доновану, – ты вали отсюда, пока мы не вызвали за тобой Надзор. Да-да, вали, потом вернёшься за своим безногим дурачком. И привези для него сразу инвалидную коляску, пригодится.       Не успел Донован среагировать на подобный выпад, как вся банда резко навалилась на Элтона с кулаками. Будучи зажатым в кругу негодяев, объект нападения не смог ничего им противопоставить в плане силы и потому оперативно свалился на мокрый асфальт под шквалом тумаков и дождя. Его забивали руками и ногами. Донован не стоял на месте и не мог больше терпеть выходок шпаны, которая полностью слетела с катушек и от домогательств перешла к жестокому насилию. Пока главный чертёнок пытался втиснуться в толпу и заодно со своими подельниками надавать Элтону, рыжий огрел его мощным пинком под зад и под стоны и ругань влетел в остальных драчунов, расчехлив кулаки. Досталось всем. В возникшей суматохе никто не понимал, по кому бить, и некоторые парни получили неприятные удары от своих же приятелей. Прервал драку властный крик учительницы, донёсшийся с крыльца Центра Социальной Адаптации:       - Живо прекратили, кому сказала! Паккер, бегом сюда! Что я тебе говорила по поводу твоей чрезмерно агрессивной активности? Мне снова привлечь твоих родителей и обо всём им доложить?       Паккер, главарь, не прекращая корчиться от боли, остановился сам и отдал приказ остановиться друзьям. Те бросили избитого Элтона лежать на земле, а также, оставив своего лидера в одиночестве, схватились за портфели и мигом разбежались, как тараканы. Паккер попятился к забору и прислонился к нему вспотевшей спиной. Его хорошенько (и притом совершенно случайно) побила собственная же команда. Пиджак был смят и слегка порван в области плеча, на щеке виднелся твёрдый синяк, а правый глаз, чуть подбитый, с жутчайшей ненавистью пялился на Донована, помогавшего в тот момент встать Элтону на ноги.       - Вас обоих ждут огромные неприятности, – пророчил задира себе под нос, но Донован слышал его слова. – Ты ещё не знаешь, урод рыжеволосый, кто мой отец. Он приложит все силы, чтобы отыскать тебя и инвалида и упрятать вас далеко и надолго. Он этого не простит, и я не прощу. Я вас запомнил. Хватай дружка и сваливай, но не думай, что ты сможешь спрятаться от нашего с отцом возмездия.       В конечном итоге Элтон, находясь под эгидой Донована, смог подняться на свои протезы, и вдвоём они поспешили оставить злополучный район позади себя. Спустя километр нашлась нужная остановка рельсобуса. Подождав немного и отдышавшись, друзья по несчастью сели в вагончик, совершили кое-какую пересадку на полпути и добрались до родного района. Дождь перестал, однако мрачное тучное небо никуда не уходило и по-прежнему нависало над крышами высоких домов.       Они оказались в подъезде того самого дома, а там уж было недалеко и до квартиры. Пусто. Открытая дверь и облако пыли, встретившее их вместо Веха и Рокси. Донован прочихался и с явным недопониманием начал исследовать жилище бывшего друга, пыльное и заброшенное. Записка Рокси, найденная на полу под компьютерным столом и живо им прочитанная, перевернула его сознание вверх тормашками. Не говоря ни слова, Донован вручил записку Элтону, который в то время бесцельно бродил по кухне. Тот прочитал, растерялся, вернул лист бумаги обратно рыжему и стал дожидаться его реакции на написанное, а реакция последовала незамедлительно и была следующей:       - Уехали. Уехали! В ноябре…       - Поверить в это не могу…       - Четыреста восемьдесят километров…       - Послушай: мне очень жаль, что так оно получилось. Она написала, что их что-то вынудило уехать из города. Вероятно, у них были проблемы, может, с законом, может, ещё с чем-либо.       - Проклятый закон! Проклятые органы! – становился всё горячее Донован. – Проклятое заключение! Проклятый ты, сукин сын! – Он схватил и без того избитого Элтона за воротник, притянул его к себе и что есть сил швырнул на пол. – Ты виноват, ты, ты, ты, утырок и наркоман, ты! Слышишь? Ты!       Горькие слёзы покатились из глаз Элтона. Он лежал без сил, будто чем-то набитый мешок, на грязном полу – второй раз за день – и проклинал судьбу за то, что та, вопреки его недавно совершённым благим поступкам, почему-то так подло и жестоко с ним обошлась.       Впрочем, несмотря на эпизодические бесчинства Донована, Элтон остался жить вместе с ним в освободившейся квартире Веха. В первые дни по прибытии в столицу они почти не сидели дома и разъединённо занимались каждый своими делами: Элтон, к примеру, посетил подпольный хирургический центр (который теперь был официальным), где ему в своё время ампутировали обе ноги, и наивно поинтересовался у хирургов, возможно ли избавиться от протезов и вернуть свои настоящие ноги, на что ему дали исчерпывающий ответ, что операций по возврату ног, ампутированных несколько месяцев назад, они не проводят и что, при наличии желания, его могут пересадить на инвалидное кресло, при этом сняв протезы. Элтона данный расклад никак не устраивал, и он ушёл ни с чем, так и оставшись со своими искусственными ногами. Донован же боролся с апатией и одиночеством посредством прогулок и посещения кинотеатров, где чаще всего крутили пикантные порнографические фильмы. Позже он снова закурил, причём не абы какие сигареты, а наркотические сигарки Веха, найденные в квартире и аккуратно сложенные в портсигаре. В общем и целом, вернулся Дон к прежней жизни, бесповоротно разочаровавшись во всех своих планах и напрочь позабыв о том, что обещал он Веху в электронных письмах. Простить его либо же обвинить в двуличии и самоличном предательстве принципов – выбор этот пускай остаётся за кем-то свыше, но не за рядовым повествователем. Вроде бы он даже ходил на почту и пытался отправить от себя по приблизительному адресу, указанному в записке Рокси, какую-то весточку, но письмо его с лёгкостью могло затеряться в бумажной рутине, так что дошло оно или нет – ему оставалось только гадать. В конце концов, и конец его жизненного пути был затуманен и неизвестен полностью. Имеются одни неподтверждённые, но вполне себе логически обоснованные догадки. Догадка первая: Надзор возбудил уголовное дело по факту побега заключённых из Органа Социальной Реабилитации №4 и составил списки сбежавших, в одном из которых значились инициалы Донована. Были объявлены действия по поиску и поимке преступников на территории пригородной местности и в столице. На фонарных столбах и стенах домов развешивались фотографии лиц и списки беглецов с их фамилиями и именами. И Донован, находясь в перманентом опасении за свою жизнь, сдался Надзору самостоятельно, когда уже совсем обессилел и устал трястись за свою шкуру, а по другой версии был пойман Надзором однажды на улице, и снова загремел в Орган Реабилитации – на страшные шесть с половиной лет. Был ли пойман Элтон – никто не знает. Скорее всего, был, ведь разыскать его по такой бросавшейся в глаза примете, как протезированные ноги, никакого труда не составляло. Догадка вторая: Донован надолго залёг на дно и, лишь со временем убедившись, что искать его больше не собираются, решил вернуться к давно минувшей военной службе. Он трудоустроился на военную базу, добился в этом непростом деле определённых успехов, заслужил высокое звание, перевёлся с военной базы в столичный штаб и удачно в нём обосновался на продолжительный период. Ходил лысым, был одинок и радовался жизни – пожалуй, вот и всё. Догадка третья: не найдя себе применения в фашистской системе и сгорая от прострации, Донован как-то раз посетил ППОПП и безвозвратно покончил с собой. Догадка четвёртая: Донован начал серьёзно наркоманить, до смерти истощил свой организм и умер на лестничной клетке дома Веха, не дойдя до квартиры.       Вот так и настал конец его длительной истории – расплывчато и невнятно. Всегда был он смутным молодым человеком, смутно и ушёл, не успев ни реализовать себя в полной мере, ни хотя бы определиться с направлением в своей жизни, которую, в его случае, можно справедливо обозвать натуральной лотереей. Жить разнообразно никто не запрещает, но жить лотереей запрещает сама жизнь, порой – сурово и насовсем.

III.

      Пока столичные жители потихоньку самоуничтожались, до сих пор не понимая, в какой могильной яме, вырытой их же собственными руками, они все увязли, потихоньку самоуничтожалась и фашистская правительственная верхушка во главе с мистером Крауди, о котором очень долго не было ни слуху, ни духу, и очень зря: процессы, с ним происходившие, могли гораздо раньше обрадовать тех, кто всё это время с нетерпением ожидал позитивного окончания событий, возникших на почве государственного фашизма, тех, кто ждал благоприятного исхода из всего этого, какой-то долгожданной разгадки и развязки.       Мистер Крауди за последние три месяца редко появлялся на публике, редко выступал с заявлениями и редко когда находился в своём кабинете в Здании Правительства, да и вообще в столице. Поводом для его частого отсутствия и игнорирования государственных дел служило неладное психическое и психологическое здоровье, которое ухудшалось с каждым днём. Старик Крауди взял на себя слишком много ответственности, невзирая на отличную и тяжёлую подготовку во Втором Правительстве. Он постоянно перенапрягался, работал по шестнадцать-семнадцать часов в день, засыпал головой прямо на столе, уткнувшись лицом в стопку бумаг и используя её как подушку, занимался составлением законов и кодексов и вместе с тем изучал, как протекает жизнь во всей стране. Но не только из-за усталости мистер Крауди ментально ослаб: всё-таки он был подвижным стариком и спокойно мог выдерживать длительные нагрузки, ибо не зря именно его, невероятно сильного человека, выбрали на данную должность. Дело в том, что он прекрасно осознавал, чем занимается и к каким последствиям ведёт предоставленный в своё распоряжение народ, а заглушать нараставшие мрачные мысли и муки совести не помогали ни сигареты, ни некоторые другие наркотические препараты, которые он втайне принимал. Ему перестали нравиться идеи об умерщвлении людей. Он вспоминал свои ранние годы, свою молодость и понимал, что существует зря, что не было у него ни детства, ни этих выдуманных ранних лет, ни молодости и что ему в принципе не стоило появляться на свет. Родись он мёртвым – мир не стал бы хуже. Существование его зиждилось на сплошном непроходимом негативе, который он не только заключал в себе с первых лет жизни, но и непрерывно распространял вокруг себя. О созидательной деятельности он всего лишь грезил, давно зарыв талант под землю и утеряв любые возможности для реализации чего-то благого. Он считал себя недочеловеком, детищем войны и разрухи, и выветрить стойкий запах войны, вытрясти её из своей души в виде засохших фрагментов многострадальной земли, не могло ни одно средство, ни одно лекарство.       Господина Крауди навещали лучшие психотерапевты и психиатры. Они все, как один, советовали ему сделать перерыв в работе и сменить обстановку и к рекомендациям своим прибавляли некоторое медикаментозное лечение. Мистер Крауди прислушивался к их словам и безоговорочно следовал всем инструкциям, так как сам хотел облегчить своё существование и побыстрее возвратиться к нормальному режиму работы. Он волновался, что его тревожное и непредсказуемое состояние сорвёт планы Второго Правительства, поставив под угрозу не только безопасность самой организации, но и его собственную безопасность и неприкосновенность. Мест для отдыха у него было много: и резиденция на дальнем севере в горах, и пара усадеб в степной местности, и куча дач во всеразличных лесах и лугах, и кремового цвета шикарный дворец на берегу южного моря, доставшийся от Председателя, и множество других объектов, готовых к приёму и расслаблению первого лица страны. И внешне, воздавалось впечатление, мистер Крауди действительно отдыхал, когда выходил с утра из спальни на крытый балкон и на протяжении часа созерцал красоту недвижимого водного горизонта, однако внутри его продолжало распирать от ненависти к самому себе, к своей осточертевшей должности, ко всему живому и в то же время к тому, что ему всё это ненавистное живое приходилось уничтожать. Он не хотел прикладывать руки к убийствам, но понимал, что по возвращении из «отпуска» убийства под его руководством продолжатся, что бестолковый очкарик-советник, которого он и раньше недолюбливал, а с недавних пор откровенно презирал, вновь пристанет к нему с бесконечными докладами, отчётами и документами для подписания, что многочисленные шестерёнки системы будут крутиться несмотря ни на что.       Так и произошло в последний день их работы. Мистер Крауди сходил с ума и наконец сошёл, сам того не заметив. Полторы недели назад он вернулся с очередного внепланового отпуска и теперь разгребал, сидя в кабинете Председателя, ворох бумаг. Помимо этого сегодня планировалось ежемесячное заседание Правительственного Совета, к которому необходимо было тщательно подготовиться. Короче говоря, дел было невпроворот. Выжимая из себя все соки и краснея, мистер Крауди машинально шевелил ручкой и записывал, записывал и подписывал, записывал и подписывал, переворачивал страницу и записывал, записывал и подписывал, брал новый лист и что-то в него записывал…       В кабинет, не постучавшись, нагрянул советник, в хорошем, как назло, настроении и с глупой гримасой на лице, тоже красном от напряжения: он нёс на руках целую кипу документов, возвышавшуюся до уровня его подбородка.       - Это по послесмертию, – пояснял советник. – Первая, с декабря месяца, фундаментальная работа. Социологические опросы, исследования, статистика, демография, общественное мнение – всё собрано здесь. Столичное население с тридцати двух миллионов сократилось до двадцати пяти и продолжает сокращаться. Все копии были отосланы Второму Правительству. Они гордятся нашими успехами. Босс лично тебя похвалил и поинтересовался о твоём здоровье. Кстати, как ты, Крауди?       - Устал, – холодно отозвался лидер, не прекращая писать. – Забери всё то, что ты принёс. Убери это прочь. Я занят. Как-нибудь в другой раз ознакомлюсь…       - Хорошо-хорошо, ознакомься, когда тебе будет удобно. Давай я положу бумаги к тебе на полку. – Замешкавшись, советник устремился к широкой полке за столом мистера Крауди, чтобы сложить туда документы, но нечаянно задел стол ногой, споткнулся, и вся бумажная гора в один миг обрушилась на старика.       - Ой-ой-ой, прости, я сейчас всё подниму! Не вставай, не шевелись.       Крауди терпел присутствие очкарика до определённого момента, теперь же, после досадного происшествия, когда все мыслимые и немыслимые пределы были достигнуты и нарушены, он, вконец обезумев, схватил длинные канцелярские ножницы, вскочил из-за стола и вонзил их остриё прямиком в шею советника. Кровь хлынула фонтаном. Бедный советник не успел закричать и даже не сообразил, что с ним случилось. Учащённо вдыхая кабинетный воздух, он лежал, дёргался и поливал своей кровью принесённые документы. Под рукавом его пиджака была спрятана пришитая секретная кнопочка. Пальцы дрожали и игнорировали сигналы своего владельца, но он всё же смог дотянуться левой рукой до рукава и нажать на кнопку. Мистер Крауди внимательно следил за жалкими действиями умиравшего советника, никак им не препятствуя. Вместо этого он как ни в чём не бывало уселся на своё место, вытащил тоненькую сигаретку, закурил её и возобновил прерванную работу, при этом чего-то ожидая.       - А говорил, – до ужаса ласково обращался он к советнику, – что не нажмёшь просто так. Только если попросят. Засекай время. У нас есть пять минут, прежде чем сюда ворвутся люди с автоматами и изрешетят этот идиотский кабинет вместе со мной. Я тебя не виню. Ты сделал правильный выбор, хотел ты того или нет. И ты славный малый, пусть даже я терпеть тебя не могу. Хотелось бы напоследок объясниться, прокомментировать свой гадкий поступок, выяснить некоторые его причины, но причин нет. Точнее будет сказать – я и есть главная его причина, целый я, в полном своём объёме. От меня нельзя отчленить некие абстрактные причины, иначе то будут не причины, а чьи-то недалёкие соображения. Этого всего можно было избежать, лишь стерев меня в пыль, уничтожив в зачатке, не дав ни глазам раскрыться, ни лёгким задышать, ни сердцу застучать. В любом другом случае всё бы закономерно привело к тому исходу, который ты сейчас ощущаешь на себе – в области шеи. Такие как я нежизнеспособны и непредсказуемы. Я мог убить в десять лет, мог убить и убивал в двадцать, в тридцать лет – я убивал всегда. Но убийство тебя – особенное. Оно ритуальное, протестное, несистемное. Оно другое. Казалось бы, что изменилось? Способны ли убийства быть кардинально друг от друга отличающимися, если финал каждого убийства абсолютно одинаков? Оказалось, что да, ещё как способны, и ты – наглядное тому подтверждение.       Планета сошла с ума. Наша страна сошла с ума, наша столица. Но никто этого не увидит. Все кому не лень будут кричать, что это я сошёл с ума, ибо как это я, предатель, мог убить тебя, пушистенького козлёночка? Они не заметят остальных миллионов жертв, зато заметят гибель одного сраного советника. Интересная вырисовывается картина! В упор не замечать, что вас убивают за каждым углом, на каждой улице, что вас вырезают как скот под искусственными райскими предлогами, но искренне задрожать от страха, узнав, что в шею советника вогнали пару ножниц! Высшая форма нелепости и слабоумия! Они убьют, растерзают меня за одного тебя, но они бы продолжали гладить меня по головке, будь я послушным убийцей, будь я их! – их убийцей!       Не могу предположить, что станет с властью в стране, как сложится судьба партии «Нарост», как сложится судьба Второго Правительства, найдут ли мне достойную замену или будут вынуждены отступать, не прекращая, тем не менее, дурачить народ – не знаю. Буду ли я разоблачён, унижен, выставлен изменником в глазах народа? Или же, наоборот, буду возвеличен, увековечен и отражён в истории как национальный герой? Весь вопрос упирается в действия Второго Правительства, когда я буду уже мёртв. Заявят ли они народу о моём преступлении? Или назовут мою смерть естественной, от возраста? Полагаю, второе. Новое общество едва сформировалось, его нельзя тревожить такими новостями, как предательство лидера, иначе начнётся анархия. Мне доверяли как никому другому. Как сильно пошатнётся сознание граждан, коль они узнают, что всё их доверие было потрачено впустую, в никуда? Хотя и смерть лидера – событие эпохальное, будоражащее. Оно непременно вызовет резонанс. Сложно сказать. Очень сложно. Поглядим с того света, обязательно поглядим… Что ж, остаётся меньше одной минуты. Предлагаю тебе провести её в тишине.       Группа уничтожения, неотложно прибывшая на место нажатия кнопки и состоявшая из шести оснащённых бронёй и оружием людей в военных шлемах, вбежала в кабинет Председателя и уставилась, направив в сторону стола все свои автоматы, на мистера Крауди, а также на окровавленное тело советника на полу.       - Крауди, – грубо назвал командир группы лидера страны, пока что действовавшего, – поднимите руки вверх и выйдите из-за стола. Вы арестованы за грубое неповиновение и срыв операции и прямо же сейчас отправляетесь вместе с нами в штаб-квартиру Второго Правительства.       Мистер Крауди зашуршал рукой под столом, не спеша поднялся на ноги, взвёл курок своего револьвера, который всё время лежал у него в тумбочке, навёл дуло на командира и живо произвёл выстрел. Командир упал с дырой в голове. Остальные немедленно открыли огонь по стрелку, прострелили стол, мебель, тёмно-зелёную (под цвет пиджака Крауди) узорчатую стену и не остановились, пока не расстреляли все свои магазины. Мистер Крауди, понятное дело, после такого обстрела не выжил, и его не спасло даже то, что он успел занырнуть под стол и не получил ни одного прямого попадания – всё через дерево. Переговоры группы уничтожения, оставшейся без командира, – последнее, что он слышал.       - Временно беру командование на себя. Я останусь здесь. Мне нужен ещё один. Остальным – без промедления вызвать подкрепление и уведомить Босса о смерти Крауди. Выгнать всех из Здания Правительства, перекрыть Центральную Площадь и все подступы к ней в радиусе одного километра. С людьми стараться не разговаривать, в случае чего – отвечать просто, не раскрывая деталей: чрезвычайное происшествие. Дозвонитесь до Генри Шефферда, главы Надзора, а лучше – навестите его лично. С ним тоже особо не болтайте, мол, так и так, нужно усилить охрану по всей столице. Правительственный Совет оповестите о сегодняшнем отсутствии мистера Крауди в связи с плохим самочувствием. Не допускайте особого распространения информации. Следите за всем.       - Я останусь с вами, сэр. Что с трупами делать? Командир – не жилец.       - Оставь, пока всё оставь. И зачем он так поступил? Было бы проще его арестовать. Совсем мозги набекрень у старика. Будут всенародные похороны. Надо будет найти двойника, чтобы лежал в гробу вместо этого продырявленного тела. Ладно, этим займутся позже. Нас это не касается.       Не слыша звуков стрельбы и не догадываясь о случившемся, по противоположной стороне Центральной Площади прогулочным шагом расхаживали два друга, два надзорщика, уже знакомых по давней истории с отделением при Органе Реабилитации в пригородной больничке и тогдашней кончиной Эллы. Именно они следили за ней, а тип в фуражке толкал своему напарнику странные речи и скандировал странные лозунги про некий свободный тоталитаризм. Впрочем, тёмно-бирюзовая фуражка так и не исчезла с его головы, а речи никуда не пропали, из чего можно сделать понятный вывод, что он ни капельки не изменился и остался верен своим фантастическим тоталитарным идеалам, которые, между прочим, реализовывались у него на глазах. Он был рад столь радикальному преобразованию страны и слыл подлинным её патриотом, игнорируя, правда, тот факт, что из тоталитаризма и народовластия, в невозможность разъединения которых он с давних времён горячо верил, куда-то улетучилось само народовластие и на его месте остался цвести один разбухший тоталитарный фашизм. Факт этот банально вылетел у него из головы и был позабыт, как будто его и не существовало вовсе, что, в общем-то, никак не опечаливало нашего надзорщика, а только прибавляло ему лишней уверенности в собственной правоте.       - Какой замечательный сегодня день! – восхищался он солнечным теплом и безоблачным небом, запрокидывая голову наверх, да так что фуражка его слетела и приземлилась на новенькую брусчатку, недавно обновлённую. Его собеседник привык к компании разговорчивого приятеля, однако сам был немногословен и достаточно сдержан. Он изредка комментировал высказывания своего товарища, но впитывал их в себя и зачем-то оставлял в своём подсознании.       - День и вправду хорош.       - Ещё он хорош тем, что нас поставили патрулировать не обычный район, а саму красавицу – Центральную Площадь. Впервые! Неужто из-за повышения?       - Это ты у нас младший лейтенант, а я всё в сержантах хожу.       - Слушай, ты правда переживаешь по этому поводу? Звание не имеет значения.       - А по-моему, имеет. Не зря же они у всех разные. Не зря же мы из-за твоего звания попали на Центральную Площадь.       - Я имел в виду – не имеет значения лично для тебя. Для государственного устройства, для работы Надзора – безусловно имеет. Но что поменялось с тех пор, как я стал лейтенантом? Я сделался другим человеком? Нет, конечно же. Всё осталось прежним. Человек остаётся таким же; меняются только условия его работы, меняются обстоятельства вокруг него.       - Тебе и начисляют больше, – приуныл сержант. – А у меня семья, которую кормить надо.       - Хочешь, – взбодрилась фуражка, – хочешь поменяемся званиями? Придём мы с тобой в штаб Надзора, и я скажу: забирайте звезду, срывайте её с моих погон, забирайте её и отдайте моему другу, ибо ему она нужнее!       - Если бы, хе-хе.       - Почему «если бы»? Думаю, такой вариант вполне возможен.       - Твоя утопичность меня и вдохновляет, и одновременно поражает. Если бы существовала возможность меняться друг с другом званиями, тогда в Надзоре бы давным-давно царил сущий разлад и наш глава менялся бы каждый день.       - Эх, скорее всего, ты прав, но знай, если тебя это утешит: я бы без лишних слов отдал тебе своё звание, будь у меня такая возможность.       - Спасибо… утешил.       - Не благодари. В альтруистическом обществе принято так поступать.       - Мы живём в альтруистическом обществе? Не знал. Честно говоря, как мне кажется, сегодняшнее солнышко – единственный яркий предмет, который нас окружает. Всё остальное, включая людей, серое и тусклое. Видел бы ты, с каким лицом мне выдают деньги в отделе заработной платы в конце месяца. До сих пор не вижу смысла в этих бумажках. Даже раньше альтруизма было больше, когда ты мог спокойно прийти в столовую и бесплатно поесть, когда мог бесплатно сходить в кино, в библиотеку, в парк, когда ты мог заглянуть в лавку с одеждой и бесплатно взять то, что тебе нужно. Сейчас – плати или умри.       - В альтруистическом обществе мы не живём и, что важно, не жили никогда, это стоит учитывать. Человеческая сущность хоть и изменчива, но на всём протяжении истории она находилась где-то внизу, на пороге безнравственности. Однако значит ли это, что мы не должны стремиться к альтруизму? к добру? к утопии? Отнюдь нет. Должны и ещё как. Нам суждено продвинуться по крайней мере на один миллиметр выше нашей текущей нравственной позиции, чтобы самим себе доказать, что мы жили не зря, что мы чтим наших предков, но что мы в то же время воздвигаем на фундаменте, оставленном ими, свой общий дом, что мы не стоим на месте!       Мы живём в переходное время, в переломный момент нашей нравственности, и людям предначертано поменять самих себя в угоду новым реалиям и испытаниям, привыкнуть к новым условиям. Ясное дело, за короткий промежуток люди не успеют поменяться. Они только приспосабливаются. Оставь их в покое на пару лет: пускай сперва они будут ходить серыми и тусклыми, но вскоре ты заметишь, что они наконец приспособились и теперь счастливы. Не требуй от них большего, чем они способны тебе предоставить в эмоциональном плане, не переусердствуй.       Старый «альтруизм», построенный на принципах бесплатности, оказался неприспособленным к современным условиям. Стоило пошатнуть его ужасной кинопремьерой, как в людях пробудилась дикая, животная жадность. Я уже однажды размышлял на тему того, что люди не готовы быть свободными. В них пробудились инстинкты, но я их не осуждаю. Инстинкты – основа человеческого бытия на определённых его этапах, в частности – в период борьбы за выживание. Народ ринулся грабить, убивать, штурмовать и сгребать всё с полок. Многие заведения опустели. Несмотря на нынешнюю стабилизацию обстановки, в людях продолжает гореть тогда не использованная до конца энергия, посему весьма опасно возвращаться к бесплатности, иначе полки заведений вновь окажутся пустыми. Инстинкты требуют времени на затухание. Когда мы вернёмся к бесплатности и вернёмся ли мы к ней в принципе? – решит власть. У неё все инструменты, она продуманнее и рациональнее нас.       - Надеюсь, что вернёмся…       - А мне без разницы. Наличие денежных бумажек не мешает оставаться человеком, помогать другим, творить добро и защищать порядок. Более того, наличие или отсутствие денег статистически не изменит людских повадок. Изменение повадок – дело рук самих людей. Рекомендую и тебе мыслить так же.       - Я постараюсь. Боюсь, жена мой образ мыслей не приемлет: детей одними словами о добре и взаимопомощи не накормишь.       - Вразуми её, что всё не так плохо и что ваши дети не останутся голодными. Я верю, вы сумеете договориться.       - Да, она у меня умная, понимающая. А у тебя есть кто-то?       - Работа. – Лейтенант улыбнулся во весь рот, но широкая улыбка его заставила сержанта содрогнуться от внезапного приступа непонятного ужаса.       Вдруг к надзорщикам подбежали бойцы из группы уничтожения и сообщили:       - Внимание, в Здании Правительства чрезвычайное происшествие. Ничего особенного, но нам приказано полностью освободить Центральную Площадь и все подходы к ней. Отправляйтесь охранять главные ворота. Сопровождайте к выходу всех посетителей. Выполнять приказ сейчас же. Бегом!       Сержант с младшим лейтенантом побежали к главным воротам, мимолётно обращая внимание на то, что вслед за ними скорым шагом покидают Центральную Площадь все доселе гулявшие здесь люди.       - Как ты думаешь, это что-то серьёзное? – спрашивал на бегу сержант.       - Сказали же – ничего особенного. Может, простая проверка безопасности.       - Я на это рассчитываю.       Они рассчитывали на простую проверку, а уже через три дня стояли на всё той же Центральной Площади в одном ряду с другими надзорщиками и поддерживали порядок на похоронах величайшего главы партии «Нарост», гениального управленца, народного лидера, стойкого и могучего мистера Крауди, к сожалению, безымянного, но самостоятельно отчеканившего себе имя своей благой и непрерывной государственной деятельностью. Военные музыканты и певцы из разных оркестров поочерёдно исполняли гимн в его честь. Центр столицы, помимо музыки, был также наполнен слёзными всхлипами жителей, оплакивавших скоропостижно скончавшегося лидера. По официальной версии, он умер от остановки сердца, сидя за работой, не выдержав нагрузки. На его месте, в элитном позолоченном гробу, выставленном напоказ на специальном деревянном возвышении напротив Здания Правительства, лежал старик, тоже мёртвый, в традиционной одежде лидера и в буквальном смысле вылитая его копия: седые волосы, густая борода и старческие морщины на лбу. Цвет глаз отличался от привычного серого цвета мистера Крауди, но они у него были закрыты. Бледные сомкнутые губы не выражали никаких эмоций. Именно к нему, к этому неизвестному старику с улицы, точнее к гробу с ним, и были обращены все заплаканные взоры, именно к нему лились в этот траурный день все неисчислимые народные страдания, пока истинный (продырявленный) владелец гроба гнил, будучи закопанным в сырую землю далеко за городом. Страдал и младший лейтенант, и в некоторой степени сержант, страдали все надзорщики, стоявшие за высоким металлическим забором и охранявшие гроб, страдали и высокопоставленные чиновники, прибывшие принять участие в проводах. В высших эшелонах власти, курированных Вторым Правительством, временно было решено доверить управление страной Правительственному Совету, пока не найдётся нового достойного лидера. Означало ли это, что вслед за данным решением должны были произойти существенные перемены в государственных делах? – вопрос, уже выходящий за рамки нашего и без того продолжительного повествования, а ответ на него желательно найти вышеописанным гражданам и поскорее: либо – улучив выгодный для себя момент, одним махом устранить в стране фашизм и всех его приспешников; либо – барахтаться и вариться в этом фашизме ещё двадцать пять лет, растить в нём своих детей и бедствовать, пока однажды добрые дяди из Второго Правительства, согласно теории циклов, по мановению «волшебной палочки» не сменят режим правления на более «мягкий» и не окунут в очередную двадцатипятилетнюю пучину обмана одурманенных жителей, так и не понявших, в каком человеконенавистническом эксперименте они все, добровольно или насильно, согласились участвовать.

Конец.