Гадко

Майкл прекрасно понимал, когда же в его жизни всё пошло наперекосяк. Смерть сестры и скорая кончина брата оставили на юноше свой отпечаток, придавая его сознание помутнению. Но он прекрасно помнит все ссоры родителей, участившиеся после исчезновения двух детей. Он помнит обвинения отца, крики матери, собственные терзания. Этот мальчик был тем, кто помнит всё. И это ли не проклятье? Отчётливо помнить каждое событие, которое ранило тебя - худший из возможных исходов. Подросток хотел бы не чувствовать вину за всё, что на него навалилось, но он не может. Каждый день вина грызёт его изнутри, проделывая отверстие в желудке, поедая печень, оставляя мальчика без остатка надежды на лучшее будущее. Мать Майкла покинула его, когда была достигнута точка кипения. Даже будучи совсем ребёнком, он знал, что она оставляет его отцу, потому что более не желает видеть в своей жизни кого-то, кто был бы хоть как-то связан с семейством Афтонов. Он знал, но никогда не говорил вслух. Уход матери стал апогеем не только для Майкла, но и для его отца.

***

Уильям изо всех сил играл примерного семьянина. Любящая жена, трое очаровательных детей, уютный дом на небольшом участке - всё это делало его тем, кем он был в глазах общества. Отстранённый от старшего ребёнка, он дарил свою любовь младшим детям. Пережив их смерть, после небольшого спектакля, он снял маску, обнажив полное безразличие к жене и нелюбимому отпрыску. Но даже так, его окружение продолжало видеть в нём надёжного мужа и заботливого основоположника семьи. Уильям считает, что его можно понять. Чувства к человеку, который был необходим лишь для статуса всегда угасают, оставляя лишь неприятное послевкусие. Когда миссис Афтон покинула семью, он не почувствовал ничего, кроме грядущей вседозволенности. Трудно было показывать хоть какую-нибудь любовь к тому, кто не смог оправдать всех ожиданий своего родителя. Майкл рос неуправляемым ребёнком, что было жутко неудобно для Уильяма. Каждая выходка Майкла наказывалась твёрдой отцовской рукой, которая не брезговала побоями, но ни телесные ни устные наказания никогда не оказывали на Майкла должный эффект. Несносный мальчишка продолжал действовать лишь в своих интересах, полностью игнорируя наказания со стороны родителей. Даже после случая, когда Уильям избил Майкла до состояния лежачей субстанции, мальчишка продолжал ослушиваться, не придавая значения синякам. Но произошёл момент "икс", подаривший Уильяму возможность манипулировать чувством вины подростка. С тех пор, Майкл стал тем, кем его хотел видеть его отец - удобным ребёнком, который никогда не мешается под ногами. Пользуясь чувством вины мальчика за смерть младшего члена семейства, отец стал воспитывать из него покорного пса, радостно виляющего хвостом при виде хозяина. Если для Майкла уход матери стал символом утраченной надежды на нормальное сосуществование в кругу семьи, то для Уильяма он стал призывом к действию. Он смог уйти в работу с концами, оставляя старшего и единственного сына на попечение самому себе, лишь изредка обращаясь к нему в моменты, когда мужчине была необходима эмоциональная разрядка. Легко внушить сломанному подростку, что он сможет искупить вину лишь вечным потаканием интересам отца.

***

Робототехника, эндоскелеты, бесконечные механизмы наводили на Майкла ужас, заставляя возвращаться в тот день, когда он потерял брата. Но всё это было неотъемлемой частью работы его отца, так что младший Афтон был обязан держать язык за зубами, не давая отцу увидеть страх в глубине глаз. Майкл не имел права чувствовать страх, не после того, что он натворил. Сегодня был один из тех дней, когда Майкл был вынужден встретиться с аниматрониками лицом к лицу. Отец уже как неделю не появляется дома, что позволило Майклу вздохнуть с облегчением. Понимал ли он, что им манипулируют? Да. Мог ли он что-то с этим сделать? Нет. Так что, после звонка отца, который властным тоном приказал Майклу принести набор ключей из домашнего гаража, подросток не смог отказать. Ему страшно, ему неприятно, но он идёт в пиццерию, держа в руках небольшой пластмассовый кейс с ключами. Мальчишка уверен - у отца в пиццерии этих ключей огромная гора и небольшая кучка, он позвал сына лишь чтобы в очередной раз напомнить тому о проступке. Живя прошлым, трудно замечать настоящее, в котором отцовские глаза смотрят не столько осудительно, сколько похотливо. Уильям мерзкий, его старческие пальцы недостойны прикасаться к мягким бёдрам его чада. Он не должен испытывать ничего подобного к собственному ребёнку. К сожалению, для старшего Афтона рамки морали давно размыты. Ему нравится пользоваться чувством долга, манипулировать виной, унижать Майкла, наносить ему побои, что долго заживают, оставляя фиолетовые следы по всему телу. Уильям Афтон самый настоящий мерзавец, недостойный жизни. Слишком молод, чтобы умереть, слишком стар, чтобы не быть осужденным за свои мысли. Сейчас Майклу семнадцать, у него вся жизнь впереди - колледж, новые друзья, девушка, работа, дети, семья. А Уильяму сорок, всё, что его ждёт - рутина, рутина и ещё раз рутина. Он прожил свою жизнь, так почему бы не сломать чужую? И теперь, когда от Майкла не осталось ничего, кроме удобной для отца оболочки, Уильям готов пользоваться им так, как будет угодно. В дверь рабочего кабинета Уильяма раздаётся глухой стук, дающий понять, что Майкл пришёл. — Войди, – громко говорит Уильям, прекрасно зная, что Майкл не зайдёт, пока не услышит разрешения. Подросток со скрипом открывает дверь, кидая взгляд на отца, который рассматривает чертёж. Синяя бумага чертежей закреплена на столе тремя чемоданчиками, такими же, как тот, что держит в руке Майкл. Четвёртый угол придерживает рукой отец, который, завидев чемоданчик в руке Майкла, тут же убирает ладонь с поверхности, отбирая у младшего пластмассовую вещь. После того, как Уильям кладёт чемоданчик на четвёртый угол, он улыбаясь смотрит на Майкла, давая тому понять, что он пришёл просто так. Отцу не нужны были инструменты. Ему нужна была тяжёлая вещь, которая не давала бы бумаге скатываться. А ещё ему нужно было поиздеваться над сыном. Уильям неоднократно пропадал на работе, предпочитая ночёвки в офисе, а не в опустевшем доме семейства Афтонов, где его ждёт только Майкл. Однако на неделю он ещё никогда не задерживался, чем и вызвал волнения единственного ребёнка. Закончив телефонный разговор с отцом, Майкл морально готовился к диалогу, который мог бы произойти в пиццерии. Но ничего не происходило. Уильям заинтересовано смотрел в чертёж, что-то параллельно дописывая. Он был занят работой и, очевидно, не собирался разговаривать со своим гостем. Набравшись смелости после минуты разглядывания кабинета, Майкл подал голос: — Отец, – Уильям обратил свой взгляд на отпрыска, глаза которого как будто покрылись влагой, – ты позвал меня лишь за этим? Недовольство в голосе младшего лежало на поверхности, что не понравилось Уильяму. Видимо, недельное отсутствие всё-таки сказалось на личности мальчика, пробудив врождённое бунтарство и хамство. Мужчина убрал чемоданчики с чертежа, свернул его и безразлично ответил: — Да, больше ты ни на что не годен, – работник пиццерии приоткрыл принесённый подростком чемоданчик, заглядывая внутрь, – тут даже нет ключа на десять, Майкл. Куда ты дел ключ на десять, несносный мальчишка? Паника накрыла школьника, он точно помнил что все ключи были на своих местах. Ранее, дотошность Уильяма всегда играла злую шутку с наследником, поэтому ещё будучи ребёнком, Майкл приучил себя проверять всё по сто раз, лишь бы не получать наказания. Он точно знал, что не мог потерять ключ по дороге. Как только на лбу появилась испарина, а глаза забегали, Уильям подошёл к подростку в упор. Он положил свои руки на предплечья мальчика, чуть поглаживая их: — Плохо, Майкл... Очень плохо, – грубые руки отца стали подниматься вверх, теперь находясь на уровне плеч, – Ты же понимаешь, что ты вновь облажался? Не то, чтобы я ждал от тебя хоть чего-то дельного, но ты провалил даже такое лёгкое задание. После этих слов из левого глаза младшего потекла скупая слеза. Это то, чего добивался Уильям, давя на сына. Плачущими детьми манипулировать невероятно легко, этот урок он усвоил давным-давно. Сейчас, когда Майкл находился в подавленном состоянии в неуютной для него среде, был идеальный момент. Уильям всегда чувствовал возбуждение от страданий старшего сына, и этот момент не был исключением. Мужчина плавным поглаживающим движением поднял руки с плеч на шею, массажируя шейные позвонки сына. Он приблизил своё лицо к лицу мальчика таким образом, чтобы их лбы упирались друг в друга, а затем сказал: — Надо же, ты вновь впустую льёшь слёзы вместо того, чтобы загладить свою вину. Как всегда, совершил глупость и не в состоянии её исправить, – после этих слов сероглазый стал давить телом на близстоящего подростка, ведя того к столу, где ранее располагался чертёж. Почувствовав поясницей твёрдый стол, отрок обернул голову назад. Увидев пустую поверхность, он всё понял. Уильям взял сына за подбородок двумя пальцами, возвращая голову последнего в изначальное состояние. Его язык покинул полость рта, перемещаясь на щеку Майкла. Он лизнул дорожку слёз, плавно перемещаясь к губам. Как только Майкл попытался отринуть, так сразу же почувствовал отцовскую хватку на своих волосах. Издав шипящий звук, младший Афтон приоткрыл рот, тем самым дав отцу возможность действовать. Ни один из видов психического насилия не сравнится с тем, как тебя целует собственный отец. Отвращение и горечь смешались воедино, погружая Майкла в состояние беспомощности. Разорвав поцелуй, Уильям ударил Майкла по лицу, оставляя красный отпечаток ладони. Руки мужчины отличались особой грубостью кожи, которая приобрела такой вид от долгой работы с металлом и бумагой. Сознание младшего Афтона стало покидать его так, как оно делало всегда, когда Майкл терпел боль. Сейчас ему не так тяжко, как во все те разы, когда отец бил по его рёбрам ногами, или когда ему заламывали пальцы, но мысленно он был далеко отсюда, поэтому отцовские руки, спускающиеся к ширинке джинс, не встретили никакого сопротивления. Одной рукой Уильям расстегнул сначала ремень, потом пуговицу, а затем и ширинку на джинсах сына. Штаны упали с глухим звуком на пол, открывая для Уильяма полный обзор на нижнее бельё сына. Он проводит рукой по пенису сквозь ткань, ощущая лишь мягкость. Ни намёка на возбуждение со стороны сына не последовало, ведь его тело никак не отвечало на ласки отца. Майклу было противно, но физически он не мог сделать ничего. Он знал, что нужно сопротивляться, но он не мог. Это был тот самый случай, когда психические блоки не давали действовать. Именно так его воспитали. И только тогда, когда Уильям просовывает руку под нижнее бельё сына, раздаётся спасительный стук в дверь. Он звучит ещё раз, и ещё, и уже на третий терпение насильника заканчивается. Мужчина мигом вынимает руку из трусов подростка, после чего даёт ему этой же рукой очередную пощёчину, приводя младшего в сознание. Майкл непонимающе моргает, а затем, словно ошпаренный, быстро надевает джинсы. Уильяму всё ещё важна репутация, никто не станет сотрудничать с тем, кто принуждает к сексу собственного сына. И лишь после того, как он натягивает свою фирменную улыбку, мужчина открывает дверь, пропуская в кабинет одну из сотрудниц пиццерии, пришедшую с финансовым отчётом. Так невовремя для Уильяма, и так вовремя для Майкла. Юнец смущенно смотрит на женщину, а Уильям приобнимает того за плечо и отводит к двери. Пока ничего не подозревающая дама раскладывает бумаги на том самом столе, к которому всего пять минут назад было прижато молодое тело, Уильям прощается с сыном, говоря ему: — Буду дома в шесть вечера.

***

Всё в жизни Майкла было наперекосяк, и будет.