помню тебя и блока

Помнить больно. Помнить колючей проволокой под ключицами скребет кожу, срывает пластыри с разбитых коленок-локтей-носов и — о боже, тоже! — разбитого сердца. Помнить глушит голос, тушит порывы к прекрасно-далёкому, а потом ещё подушкою душит, родной, тёпло пахнущей домом-тобою, но промозглой. Помнить скребётся вечно во снах, прорывается в каждый кошмар, хуже бесконечных дорог, тонущих кораблей, монстров из-под кроватей. Помнить не знает «хватит», не знает рефлексии, самовнушений и чьих-то чужих заменяющих объятий. Помнить всегда с тобой. Помнить не видит измен, предательств и перемен. Это что-то типа босса в игре — если дошёл, заранее проиграл скорее, но назад уже не вернёшься. Помнить не возвращает к весне в пятнадцать, наивной влюблённости и сигарете на двоих у окошка. Только дразняще показывает старый плёночный снимок, ни сжигаемый, ни утопимый. Только напоминает, что такое нельзя забыть, даже если больно и думать, и говорить. И жить. Помнить особенно страшно, когда сам забыт.

***

Ночь, улица, фонарь, аптека — вспоминается. Ты с томиком Блока признавался, краснея, в любви. День, палата, на грани смерти, в исхудавшей руке катетер. Ты даже тут-там далеко впереди. Помню. Не понимаю, с Богом ты сейчас или Блоком. Может, с обоими. Не со мной, это точно. Амнезия. Ам-не-зи-я. Четыре слога, ударный опять не я. Было страшно, но его повторяют так часто, что потерялся смысл. Как мы потеряли друг друга. Как я потерял себя. Они ещё тогда говорили, что я плохо на тебя влияю. Ты смеялся — вообще-то это я страдал в оккупации у твоей тонкой душевной организации и планов бэ, цэ, дэ (никогда не а). Но сейчас почему-то кажется, что вина была моя. Разве легально так сильно любить? Разве не плохое влияние, когда я постоянно играю в спасание? Разве не безнаказанность — худшее преступление? Если так, я уже давно потерпел поражение, покрывая тебя.

***

Наше долгое тусклое солнце смывает дождём, ветром срывает лучи с твоей молочной кожи, обжигает. А потом шепчет ещё, шелестя, что всё закончилось, что счастье уже не рядом, что мгновения обратились в пыль, развеянные так же быстро, как и июнь. Трава желтеет, вянет, превращается из-за воды в грязную пыльную кашу; любовь тоже — желтеет, вянет и покрывается затхлостью. «В тебе живёт само солнце». Но затмения у людей случаются чаще, чем у звёзд. Люди вообще мелочнее, глупее — скоротечнее, мельче. И ты, земное солнце, погибаешь быстрее, чем все вокруг успевают что-то понять, о чём-то спросить. Гаснешь, как спичка. Сперва дымишься, будто уголёк, ошпаренный водой, а после затухаешь окончательно, когда медовые искры бешеных чёртиков в синих глазах смываются слезами — чужими и собственными. Солнце в тебе сменяется тучами. Солёный дождь начинает идти быстрей. Кажется, с тобой я стал поэтом получше Блока. Но ты уже не узнаешь. Ты забыл и Блока, и меня, и вообще стихи.

***

— Я вспомнил. Сегодня впервые за пару месяцев светит солнце. Ты жив, ты мёртв. Ты со мной, ты с Блоком-Богом. Мы вместе вспоминаем, как жить и любить, хотя оба знаем, что помнить — больно. Я не берусь заявлять, кто из нас сейчас понимает в страданиях больше, потому что, может, не помнить — даже больнее. Не помнить Блока, солнце-себя и меня. Нас. Солнце-небесное возвращает тебе украденные ветром веснушки, и я так хочу верить, что вместе с ними воскреснет нечто большее типа памяти и того помнить, которое про жизнь и любовь. С болью, не привыкать, разберёмся. — Что, Серёж? Что вспомнил? Ты улыбаешься; сердце ёкает, потому что помнит ямочки и ещё не знает эти морщинки у глаз, чужие, другие, новые, испещрившие кожу совсем недавно. — Блока, — шепчешь, наклоняясь к самому уху, как тогда, в пятнадцать с томиком в руках; что-то в груди у меня ухает, и тянется от-ча-я-ни-е. Ударный опять не я. Не хочешь разочароваться — не очаровывайся. Человек, который это сказал, очевидно, не видел ни солнца, ни мира, ни тебя. — Ну, читай, — досада так и сочится, но ты, кажется, не замечаешь, тебе солнце сквозь окно слепит ожившие вдруг глаза. — Я помню… — хрипишь, будто и впрямь снова пятнадцать и голос только-только сломался, — помню нежность ваших плеч, они застенчивы и чутки. Уши закладывает; ты продолжаешь бормотать, сбиваясь, а я уже не слышу, ради чего помнит Блок, ради чего помнишь ты. У меня — май и сирень, ночь разлуки, когда я ушёл-сбежал-оставил. Ночь ошибок, ночь сожалений. Тайна верности моей? В тебе она, в солнце, в любви. Да нет никакой тайны, когда есть жизнь и есть что помнить, даже пускай огорчения. И когда ты вспоминаешь Блока для меня, улыбаешься, ждёшь похвалы за прогресс в лечении. Глаза поднимаю, мне стыдно, что почти всё прослушал. Ты неожиданно почти ухмыляешься — всё же заметил, что я отвлёкся. Наклоняешься ближе, готовясь дуть губы. — Прошли года, но ты всё тот же, — заводишь опять, совсем близко, и светлые ресницы щекочут мне щеки. Молчишь, и вновь во мне что-то ёкает. — Строга, прекрасна и ясна? — морщусь, воспоминая и угадывая, прав ли в этой глупой надежде. — Лишь волосы немного глаже, и в них сверкает седина, — произносишь в губы прям, и хочется, как в пятнадцать, быстро-быстро, несмотря на слёзы-трясучку-сомнения, вцепиться и не отпускать. Но тебя потрясывает мелко-мелко, и мы просто падаем на кровать, разбитые и помнящие, простившие когда-нибудь потом, но любящие сейчас. «Да. Нас года не изменили. Живем и дышим, как тогда, И, вспоминая, сохранили те баснословные года… Их светлый пепел — в длинной урне. Наш светлый дух — в лазурной мгле. И все чудесней, все лазурней— Дышать прошедшим на земле».