бесстыжий, рыжий и живой

— Я здесь четверть века работаю, Вы меня правда не помните? Тони Кроули, рыжий-рыжий химик с девятого года обучения, зацепился пальцами за окошко поста охраны. На него пялилась толстая голова, отражаясь в тёмных на свету линзах. Пялилась лениво и глуповато, как бывает, когда все уверены, что кроме головы уже ничего и не осталось. — Показывайте пропуск. Толстая голова в окошке шлёпнула губами, сморщилась и протянула руку. Ей на пальцы швырнули что-то созвучное со «стерва», но этим определённо не являющееся, и рыжий хвост, валящийся с плеч на подоконник, исчез. Голова выдохнула и отвернулась, довольная собой. Лениво вращаясь от одного края к другому, она, конечно, не успела повернуться к вопящему турникету, задетого ступнёй. Тони Кроули, химик и вечный безбилетник, уже приземлился с другой стороны, почти не поморщившись. — Я верну! — крикнул химик, хватая ключи с крючка возле окошка, когда голова крикнула что-то, созвучное с «козёл», но определённо этим не являющееся. — Если на правой закончу, то они вчера поленились, а на левой — опять сидели выжидали, — Кроули задохнулся на втором пролёте и перешёл на шаг. Отполированные до сероватого камня ступени кончились на правой. Его родной третий этаж молчал. Не смотрел и не вопил — на том спасибо. Даже не интересовался результатом спора — почти обидно. Кроули на ощупь выискал нужный ключ, «двести четыре» и отломанная головка, и расхохотался. «Рыжий-рыжий Тупой, и бесстыжий» Криво-криво и по всей двери — сучка фортуна. Первым делом Тони стянул очки с фотохромом, швырнул вместе с портфелем на скамейку и, плюнув на палец, стёр запятую. Через полчаса он сунул в сырую замочную скважину ключ и обернулся. — Заходи, Фелл. Из другого конца коридора к нему быстро засеменил мальчик. Белый и прижимающий к себе рюкзак. Как ангелочек, которого с небес по обмену прислали и который не умеет опаздывать. Это особенно хорошо было заметно для его глупого карего с проплешинами в жёлтый — и Тони снова напялил очки. За открытой дверью рыжего-рыжего химического класса было как обычно душно. - — Я всё, хватит с меня. Год отработаю — и всё, увольняюсь. Сил нет, хоть сдохни завтра. Из окна тянуло последним тухлым жаром и раздельными баками для мусора, в каждом из котором гнило всё, от белков до углеводов. Из окна валились гул и мерзость. — А кормить её кто будет? — А ты здесь на что? Пригрелась, родила, а я тяни? Кроули с усилием провёл по сколу на ободке именной чашки. Сорокапятилетние его учебного заведения, двенадцать из которых у него в квартире на первом этаже на самом углу живёт бывшая жена его сына. — Опять в обездоленность поиграем? — мать его внучки, тонкая и белёсая, вытянула из его рук чашку и швырнула в низкую раковину. Конечно, Тони обернулся к ней — её привычки были похуже обиженного личика. Ей так не нравилось, когда у него от злой усталости свистящие фрикативы выходили жёстче английского манера. — Сколько уже лет прошло? Тридцать? Успокойтесь уже, усташ хренов. Думаете, я не понимаю, ради чего Вы всё уволиться рвётесь? Его сын двенадцать лет назад притащил домой девочку, назвал Аной и сказал, что ей негде жить. Она мило улыбалась и на «вы» обращалась. Через семь лет вежливость у неё осталось только привычкой в окончании — Ана вопила, кричала, требовала, чтобы о её родах договорились. Через год осталась одна с дочкой и незаконченным высшим. Кроули попросил её не устраивать спектакли, когда она объясняла, почему он не может её выгнать. — Националистка, — Тони не закончил определением и на ощупь потянулся к последней пачке с импотенцией. На кухню, обхватив отходящий на пол-ладони косяк короткими пальцами с заусенцами, заглядывала девочка и заговорщически улыбалась. Ей почти не передался его глупый карий с паршивой желтизной. - Кроули стянул очки и потёр глаза, с особым усердием давя основанием ладоней, — картина не изменилась. Рука была поднята всего одна. — Ты единственный готов, что ли? — в классе, таком же рыжем и годами без капремонта, как будто всего два человека. Остальные с деревом и штукатуркой слились. — Ладно, Фелл, иди. Нарисуй формулу валериановой кислоты и на её примере расскажи об основных свойствах органических кислот. Класс зашумел, заворочался, снова набился десятком подонков. Ему, как и Кроули, тоже было противно. Он смотрел единственным мутноватым глазом, двойным окном с вытяжкой со стороны лабораторной. Тони не оборачивался, когда Фелл, короткий и жавший к себе руки, быстро черкал мелом. Задевал доску, почти ломал ноготь. Кроули поставил ему отлично ещё на середине ответа. Он почти расстроился, когда Фелл перестал перед ним прижимать к себе ладони без мела и его лениво подмял под себя довольный класс. Звонок, вопли, звонок, почти те же вопли. По кругу раз пять-шесть — кофе отсырел и пропах медью. В туалете воняло не лучше — вечно рвало трубы и слив забивался. — Ты сегодня после шестого домой? — Кроули плеснул воды в кружку и снова вылил коричневатую жидкость. Фелл дёрнулся, поднял глаза и молча кивнул ему в зеркало из-за спины. — Я тоже. Чёрт с этими балбесами — потом перепишут. А ты хотя бы под дверью час сидеть не будешь. Тони никогда не спрашивал, зачем этот Фелл каждый его рабочий день упрямо выжидал, когда мистер Кроули наконец выйдет. Его могли переплюнуть только любители на двери двести четвёртого порисовать. Из перевёрнутой кружки ему на пальцы снова полилась мутная дрянь - Кроули скинул тапки, которые жали ему в больших пальцах, и шагнул на широкие пыльные весы. — Дерьмово. — Что там? Вельз, то ли Виолетта, то ли Вельзевул по документам, выплюнула тонкую струю дыма и подтянула к себе ближе короткие ноги. Она всегда знала, у кого хватит на неё денег, и когда-то работала с Кроули. Или училась, или тоже хотела залезть в койку, но поняла, что ни денег, ни души. Тони не помнил и вспоминать не особо хотел. — Минус пять. — Ты всегда тоща-тощей был. Килограммом больше, килограммом меньше. Но всё-таки — что ты хотел? Всегда есть, за что платить, а это лучшее из казённого. За таким лечением годами в очередях стоят. Тони промахнулся — доковылял по тёплому полу без тапочек. У Вельз и отопление не отключали, и было видно, на что деньги на ремонт уходят. — Я с таким лечением до рождества к Пантелеймону отправлюсь, — он схватил её за запястье и подтянул сигарету ко рту. Табак выбирать она не умела — дополнение подарком к отвратительному характеру. — Тебя к нему не пустят — ты в него не веришь. И ладно тебе уже, Тони, — Вельз вырвала руку и задёргала плечами. У неё было светло и пахло чем-то сладковатым. — Я тебе рассказывала, как и похуже, чем ты, вылезали. Не драматизируй. За тебя. Она схватила бокал свободной рукой и кивнула Кроули. Красное полусухое дёрнулось и облизало до мелких капель стекло. — Мне нельзя, что ты за врач. На кого я мелочь оставлю? На эту дуру? — Нормальный я врач. Узист в третьем поколении. Вельз, не помнящая ни его номера, ни диагноза, знала, куда отправляются списанные таблетки и почему не всё в докладные при поступлении попадает. Вельз смотрела на него черно и пусто — и до первого бокала, и после пятого. — У тебя аппарат твой сдохнет — и тебя вышвырнут. Ничего больше не умеешь. — Ой, лучше бы ты пил, честное слово. Кроули усмехнулся и вытянул ноги, растопыривая покрасневшие пальцы. - Дожди не очищали — только выгоняли на улицы грязь и скапливали её в лужах. А она потом сохла и трескалась. Кроули поднял глаза от журнала и выдохнул. — Что тебе надо? — Мне аттестат хороший нужен. Мистер Кроули, давайте договоримся? Заранее. Чтобы уже сейчас. На него лыбилась очередная голова, нависала сверху, что-то требовала. Ничего не сдавала, на уроках не появлялась и что-то вечно перемалывала зубами без сколов. — И почему же я должен тебе ставить выше, чем F? Хоть одну причину мне назови. — Мистер Кроули, да ладно Вам: ни мне, ни Вам проблемы не нужны. Так ты ещё и это. Голова наклонилась и несколько раз потянула кверху тонкие острые брови. Как и вчера. И позавчера. И месяц, и десять лет назад. Кроули швырнул ручку и встал, упираясь ладонями в изрисованный стол. — Знаешь, а пойдём. Пойдём, пойдём, у меня журнал с аттестатными там, в лабораторной. Не, только лично с тобой. Дважды со стула не встаю. Голова выпрямилась, осела и зашевелилась за Кроули, пихая ему под ноги благодарности за сотрудничество. Тони молча открыл перед ним дверь — и тут же захлопнул, поворачивая ключ, едва успела голова за ней скрыться. — Два однородных члена с союзом «и» без запятой пишутся, идиот, — Кроули тяжело и увесисто хлопнул ладонью по двери. — Начинаем урок. Или ещё кто-то хочет ему компанию составить? К окну с двойной рамой и потерянным ключом от вытяжки со стороны лабораторной прилипло лицо, бьющееся и мычащее. Злое-злое и вопящее уже без уважительной формы — Кроули усмехнулся и вновь повернулся к классу. Притихшему и с только одной парой глаз. Сероватых таких, чуть бледных на фоне белого. В лабораторной, душной каморке, не было даже перекиси. - От порога до остановки идти двенадцать минут, три поворота, дважды протереть очки и ещё одна школа. Фелл всегда придумывал для него вопросы, чтобы им не приходилось говорить о себе. Кроули не знал, что делать с разваливающимися браками и изменами, которые когда-то увидел восьмилетний ребёнок, а Феллу бы точно не понравились откровения про первостепенность в выборе увольнения и бюджетную экономию. Лучше про искусственный каучук, честное слово. — Зайдёшь ко мне? Я тебе тетради отдам. Меня завтра не будет. — Что такое? Что-то случилось? У Фелла были глаза такие — как будто их вымазали в чьей-то тоске, вытерли руки и отшвырнули. Долго рассказывали о мёртвых и о неправильно выстроенных панельных домах. А он и не заметил. И всё смотрел — у Кроули за весь прошлый год отмыться не вышло. Вся ванная серая. — Да так, ничего страшного. Денёк один подлататься надо. Не волнуйся — всё нормально. — Поправляйтесь, мистер Кроули. Глаза, серые и большие, чтобы снова всё в малейших подробностях отпечаталось, не улыбнулись вслед за губами. В таких случаях пишутся накладные, аккуратно или громко на все коридоры решается вопрос с переводом в другой класс — у Кроули всё равно тело по частям раньше откажет и гнить начнёт, чем он позволит хоть кому-то к этому мальчику подойти. Осенние застоявшиеся дожди не очищали город — духота только сырела и липла к рукам и щекам. - Тони скатился с женского тела с короткими ногами и сдёрнул с истончившегося хвоста растянутую резинку. Рыжина тут же забилась под веки и налипла на губы, пока Кроули искал зажигалку. — У тебя опять ни-ни? Сразу бы в монахи подался. Вельз лежала поперёк, распято и не смотрела в его сторону. Она смеялась и потягивалась на спине, сводя жирные от крема лопатки, когда Тони с перекушенным фильтром вышел из спальни. Бледная кожа обтягивала живот и смотрелась безвкусно напротив аккуратно выложенной плитки по стенам. Кроули не вспомнил бы цвет, когда зажмурился от боли внизу живота — тянущей, острой, живой. Она дёргалась и предпочитала на второй ужин сырое мясо. Когда он смог открыть глаза, в унитазе была ошмётками кровь. — Ясно, почему от тебя жёнушка-то ушла, — крикнула Вельзевул, когда Тони швырнул в доказательство своей святости нетронутую сигарету и обжёгся сырой спиной о плитку. - Кроули отпихивал руки и не хотел открывать глаза. Под веками было темно, было, чем дышать и никто о нём не помнил. Он не хотел снова слышать, видеть и чувствовать — вывалил бы на затоптанный пол всё живое и сам бы плюнул. Только там был голос и руки. Что-то гремело. — Мистер Кроули! Мистер Кроули, проснитесь, наша остановка. Голос плаксивый, громкий и по средам с пятницами рассказывающий ему темы с прошлого урока. И руки жались не к груди, а к нему. Маленькое несчастное тельце. Тони тяжело открыл глаза — на него тут же навалилась тошнота, духота, запах просиженных кресел и чужое облегчение. Живое такое, как будто овальное — из самой груди вывернутое. Вон, ещё следы рёбер на нём. Кроули посмотрел на Фелла, вытирающего большие-большие глаза, только на следующей остановке. За окном тяжело шлёпался на асфальт первый снег. - — Я Вас не пущу. Вас там убьют. Вы же в этом состоянии ни бегать — ничего. Ана, размазывая красноту по щекам, встала в дверном проёме. Тони выпустил из пальцев шнурки, опёрся о её голо-шершавую коленку и тяжело встал. Это не благородство, не бунт — у него на это нет сил. Он закричит-то с трудом. Здесь толпа вся живая и ещё умеет срывать голос за свою копейку. А у Кроули больше нет сил бежать — он не говорил никому почему. Ни жене, ни сыну, ни коллегам с пед.образованием от скуки. Он не вспоминал ни трупы гражданских, ни ввод войск, ни «Белых орлов». Это всего лишь старое желание выжить — в четвертине своей крови. — Идиот несчастный. Чтоб тебя там затоптали. Ана шмыгнула носом в узкие ладони и хлопнула дверью. Кроули молча прижал к себе маленькое смеющееся тельце, тут же кинувшееся к нему и зовущее его дедом. - Очередная голова с плешивым красным посередине соскребла со стола Кроули свою работу с таким же красным по всей длине. — Учить надо, милочка, — Тони широко расписался в журнале. Он не смотрел на себя утром в зеркало — ему рассекли губу пару дней назад, и на бледной выбеленной роже это выделялось красным рваньём. Противное зрелище, он не спорит, но, увы, били не в глаз, чтобы под стёклами прятать. — Надеюсь, Вас уже наконец уволят. Нам здесь такие не нужны. — Как только сдашь — так сразу же сам заявление напишу. Голова фыркнула, забывшись, провела ладонью от щеки до щеки, и хлопнула дверью. Кроули усмехнулся в перегретый воздух, затянул поуже поредевший хвост и захлопнул журнал. Его уже наверняка ждал ангельский мальчик с сероватым взглядом, который светлел и успокаивался при виде его. - Фелл сам уже тянулся к верхней полке, набирал желтоватую на просвет жёсткую воду, следил, чтобы ничего не попадало на бежевый жилет. Кроули почти не смотрел за ним и, едва держа глаза открытыми, позволял коту, длинной чёрной морде, топтаться у него на коленях. Его неделю назад, чтобы не утопили, всунула ему в руки Вельз, мокрого и молчащего, а химику, которому приходилось трижды останавливаться на пятидесяти четырёх ступенях, в сорокапятилетнем заведении уже за второй месяц зарплату обещаниями на стол швыряли. — Смотри, — Тони кивнул в сторону окна, — на какой осадок похоже? — Хлористое серебро? — Фелл притянул к себе ближе чашку со сколом на ободке. Он весь, такой маленький, аккуратный, с бежевым сердцем, не подходил к подоконникам под углом и темной комнатушке. Даже когда включали свет и открывали окна. Ему бы смотреть на что-то прекрасное, раскрывая шире глаза, и томить людей тоской, выученной и наследственной. Одно учительское заявление было бы для маленького мальчика, который чувствует слишком много, гораздо лучшим вариантом. — Умница, — Кроули улыбнулся, а у него под рёбрами как будто что-то овальное лопнуло и залило всё наваристым рыбьим жиром. Фелл пару недель назад сказал ему, что тоже будет поступать на химика. - Вельз сказала ему, чтобы он хоть немного старался выглядеть не как покойник, а то отбивает весь аппетит. - — А Вы к нам на выпускной придёте? Фелл в первый раз отвлёкся от журнала, перестал трястись над линеечкой, которой выделял фамилию, и назвал не оценку. У Кроули слишком сильно кружилась голова, чтобы даже в очках такую мелочь различать. Была б его воля — каждому бы отлично поставил. Последний подарок на рождество, дети мои. — Если доживу. — Обязательно доживёте. У Тони не хватило сил посмотреть в чересчур живые глаза. Они бы снова о молили о таком, о чём нельзя в слух, а у него — только усталость и тошнота. - Дверцы щёлкнули и отрубили что-то важное там, на станции. У Кроули всё равно не было сил тянуться — всё на борьбу с турникетом ушло. Он с трудом сидел и давился желтизной подземного кольца Лондона. На Паддингтоне он тёр глаза и думал о том, что Ана из принципа тут же вышвырнет кота. Даже если все свои сбережения ей до фунта распишет. Между Ройал Оук и Уэстборн-парк его душонка без заплаток разгонялась до двадцати миль в час. До Лэдброк-Гроув не больше трёх минут, а Тони уже годами выбирал день, когда сдохнет. В четверг как-то не очень красиво, вторник — тоже. Рождество вроде на среду выпало. На Лэтимер-роуд ему кажется, что он снова и снова будет приезжать в одно и то же место, все маршруты, линии и переходы будут вести в одном и том же направлении. Куда бы он ни бежал и как бы ни прятался. На Вуд-лэйн Кроули решил, что напишет пару слов для Фелла в его выпускной альбом, и передаст кому поответственнее, чтоб сохранили. Шепердс-Буш-Маркет, его последние пару минут, которые можно тратить на тоску, портить кожу и нервы, а потом пихать хвост под воротник по старой и ненужной уже привычке, застёгивать пальто до шеи, чтобы не застудить, и сетовать, что снова забыл дома перчатки. Которых нет уже пару десятков лет. Он снова будет суетиться, искать чужой билет на полу и ползти к Господу на ковёр. Чтобы хорошенько отпинал и снова заставил жить дальше. Кроули отплевался в жёлтую духоту раскалённого ртами метро и свернул к Хаммерсмит-энд-Фулхэм. К такому же рыжему-рыжему онкологическому центру. - Кроули шёл неприлично долго. Обжёг ступни о ледяной липкий кафель, не дотянулся до выключателя и на ощупь рвал туда-сюда ключ. Фелл только дёрнул губами в разные стороны, ничего не сказал про отключенный домофон и на всю квартиру разнёс свежий воздух. Тони частенько подумывал, что и дышать утомительно, — даже табак уже в горло не лез. Как будто у него были лишние десять фунтов на это. — Посиди пока с мелочью, — Фелл вручил ему стопку тетрадей и заполонил своей белотой всё пространство. Кроули уже больше недели не доходил до школы — у него больничный, дела и нет объяснения причин. Хотя все и так всё понимали, догадывались и сами делали все нужные выводы. Проводя больше часа в уборной и отстирывая ледяной водой трусы от закоричневевшей крови, Кроули был уверен, что это не так уж и сильно его волновало. У него ещё был глоток ракии со свадьбы сына на такие случаи — всё равно ни черта не работает, никакая химия. — Вон пошёл, — Тони устало пнул кота, влезшего мордой в мусор и жрущего остатки сайры по стенкам банки. — Морду обрежешь, дурак. Из соседней комнаты визжали, и Кроули по спинке сполз на стул, пока ему в позвоночнике как будто ломом по диску вышибали и слюной нервы склеивали. Противно до ужаса. Обычно он успевал проверять школьное безобразие, пока Фелл вёлся на все детские провокации и манипуляции. Сегодня — устал и тошнило сильнее обычного. Рвота у них, по всей видимости, не казённая. — Я не встану — подойди. Фелл почти сразу же оказался перед ним. Белый-белый. Живой-живой. Лишь бы серость сквозь ресницы по личику не поползла. Кроули надеялся, что им хорошего химика выдадут. — Спасибо, ты завтра зайдёшь? Я сегодня никак — ты им скажи. Сидите там без меня, бездельем зарастаете, домой раньше убегаете. Я, вот, каникулы отлежусь и выйду — всем им устрою. Думаете, что шестнадцатый параграф забыт? Чёрта с два, — у Тони от усмешки вся грудь ходуном. — Ещё семнадцатый заодно спрошу — так и передай. Прикроешь за собой? Фелл закивал, что-то про безделье и про мелкую протараторил, что, мол, она там играет, хорошо всё, и здоровья пожелал, мол, возвращайтесь быстрее. Мы ведь скучаем. Весь такой маленький, светлый и руки к себе подтягивает. Весь такой неказистый в этой квартире, в этой ситуации и в этом десятилетии. Улыбался ему в глаза и приходил на уроки с опухшими веками. И всё что-то медлил. — Иди сюда, — и Фелл прижался к нему, близко-близко, чтобы загнанное сердце не задыхалось между трясущимися плечами. Единственное, о чём жалел Тони Кроули, — он не увидит, как вырастет его внучка и насколько превзойдёт его Фелл. - Кроули, не натягивая носков, смеялся со своей кровати до рези в глупо-карих глазах, когда Ана швыряла в него одними вещами, а другие пихала в чемодан. Она с новым ухажёром обещала больше в жизни не подпустить к нему дочь, пока та пряталась у него под покрывалом и просила найти её. - Фелл на вторую неделю устал исправлять своё имя и разрешил всем звать себя по фамилии. На Рождество было слишком холодно, и он нашёл рыжую-рыжую пряжу. Если бы снова не существовало приличий, он бы подарил деньги. Фелл видел в его подъезде списки должников за свет и газ. Под языком стало липко и сухо, когда вместо мистера Кроули к двести четвёртому подошёл кто-то незнакомый, широкий и серый. Совал ключ, расшатывал личинку, открывал нараспашку окна, потому что духота страшная. — Слышал, у нас новый химик. Ему тоже глазки строить будешь? Фелла кто-то пихнул, дёрнул, толкнул — он слепо обернулся. — А что с мистером Кроули? — Окочурился, прикинь? Он помер — его только через неделю нашли. Не завидую его соседями и операм. Фелл на ощупь полез к груди и выше. Почему-то с распахнутыми окнами между рыжими стенами резко стало нечем дышать. - Его хоронили в закрытом гробу, чтобы разложившейся рожей не сверкать. И хотя почти все молчали, было как обычно ужасно душно.