Второй шанс

— Доброй ночи, — шепчет Никита, закутываясь в одеяло, и тянется к Сереже в надежде хотя бы хлопнуть его по плечу — Ты спать собираешься? — Не хочу пока, — бурчит Сережа и ненавязчиво уходит от нежелательного прикосновения, которых так ждал тактильный Норильск — Спокойной ночи. Я покурю пока пойду. — Только оденься теплее, если пойдешь на балкон, — разочарованно шепчет Норильск в полудреме, но Сережа уже вышел из комнаты. — Ты еблан? — слышится позади недовольный голос, и Сережа чувствует, как его плечи с наигранной небрежностью укутывают в плед — На улице метель, он вылез блять в одном свитере. Имей ввиду, я тебя, больного долбоеба, с температурой обратно отправлю. — Какая трогательная забота, — Сережа смотрит на то, как Даня достает из его пачки сигарету, и забирает его к себе под плед, обнимая за плечи — Тебя папа учил, что курить вредно? — Завались, он меня почти не учил.       Сережа выходит на балкон и вздрагивает от легкой ночной прохлады, но на плечи не ложится тяжелый плед, и рядом никто не ворчит. Неуютно. Одиноко. Телефон в кармане спортивных штанов жжет бедро даже через ткань. Хочется услышать наверняка хриплый ото сна голос, если учесть часовые пояса; увидеть озорной блеск голубых глаз и наигранно надменный изгиб тонких бровей.       Он даже не понимает, расстались они или нет. Переругались, наговорили друг другу гадостей и завершили все броским «Отлично, так давай разойдемся, раз я такой мудак». Сережа даже не помнит, кто именно ляпнул эту фразу. Зато прекрасно помнит, как ушел, хлопнув дверью, а потом позвонил Никите и протрындел ему весь мозг, спиваясь каким-то дешевым пивом. Так пьяный и позвонил Дане с изначальным желанием извиниться, а потом решил продолжить ссору и сделать еще больнее. Потому что не ему одному должно быть больно. Более подлым человеком, чем тогда, Сережа себя еще не ощущал. — Сереж, ты там как? — услышал тогда Даня голос Никиты — Я переживаю, ты на балконе почти час торчишь. — Не стоит, Никитка, я в полном порядке. Ты же рядом, — отдаленно ответил Сережа и сбросил вызов, оставляя Даню беспомощно сжимать мобильный в дрожащих пальцах.       И Сережа, вообще-то, чувствовал себя охуеть каким виноватым. Но написать или позвонить не мог – то ли гордость не давала, то ли просто боялся и не хотел. Сам не знал. Но и терпеть так больше не мог. Последняя неделя, которую они почти не разлучались с Норильском, прошла будто в клетке. Хотя скорее в газовой камере, потому что Сережа задыхался, но добровольно засовывал руки в колодки и сам отдавал приказ палачам целиться ему прямо в голову. А курок спустят в тот момент, когда он все-таки позвонит и выясниться, что он заблокирован, что его не хотят даже слышать. Но он все-таки набирает злоебучий номер и жмурит глаза, мысленно готовясь к выстрелу. — Это кто же соизволил с ублюдками общаться? — слышится голос на том конце провода, нихуя не сонный, но и не совсем трезвый — Сам Татищев Сергей Юрьевич снизошел! Че тебе надо? — Дань, — выдохнул Сережа, пребывая в небольшом шоке с того, что ему ответили — Я… блять, я просто тебя услышать хотел. — Не пизди, Татищев, уже говорил ведь, что тебе не идет, — отвечает Даня, и Сережа может во всех подробностях воспроизвести в голове то, как он сжимает свои тонкие губы — Сотри номер нахуй и не сыпь мне соль на рану, ладно? — Рану? — глупо повторяет Сережа, хлопая ресницами — Да, блять, представляешь, людям бывает больно, когда их бросает дорогой человек и находит замену на следующий день! — выдает Даня, явно не подумав, после чего осекается — Забудь. На меня было похуй, так подумай хотя бы об этом сибирском олицетворении депрессии, не будь мудаком окончательно. — Ничего у нас с ним не было, если ты там вдруг себе какой-то хуйни надумал, — хрипит Сережа и слышит, как Даня делает большой глоток наверняка алкоголя — Поставь бутылку на стол и послушай меня. У нас с Никитой ничего не было. Эти несколько дней я выслушивал то, как сильно он влюблен в Воркуту. А я был охуеть каким тупым, решив сделать тебе побольнее. И я охуеть как виню себя, ясно?! Дай мне ебаный шанс, и я клянусь, что в следующий раз заставлю тебя плакать разве что от счастья или удовольствия. — Не льсти себе, я не плакал, — противоречиво тихим и дрожащим голосом отвечает Даня и замолкает на пару секунд — Я приеду завтра. — Я буду ждать. И Сережа не врет, потому что действительно будет ждать. Потому что Дане действительно можно все. И сердце его голыми руками из груди вырывать можно, и в голове его как в собственном кармане копошиться можно, и топить в поцелуях и ласках можно. Все можно. Сережа сбрасывает вызов и поджимает губы, уходя с балкона. Его ведь лечить никто не будет.

***

      Даня провожает машину с водителем взглядом, надеясь оттянуть момент примирения, момент встречи с Сережей. Он все еще помнит, он все еще не простил, только вот все равно дает Сереже еще один шанс. Потому что такое происходит впервые, потому что Даня ну абсолютно не готов снова идти на поводу у собственной гордости и лишать себя этого чувства. Он ведь и сам мог закончить эту ссору одним легким касанием и улыбкой, но вот только отказался брать себя в руки. Повелся на дешевые провокации, как маленькая девочка.       Голова как-то сама собой поворачивается на шум быстрых шагов, переходящих в бег, и Данины губы растягиваются в немного дрожащей улыбке. Сережа спотыкается прямо в паре шагов от него, подворачивая ногу и громко матерясь, неуклюже прыгает на одной ноге в попытке сохранить равновесие. А сам с силой сжимает букет неровно оборванной сирени, пытаясь уберечь его от падения на неровный асфальт. — Ой блять, — вместо приветствия выдыхает Сережа, все-таки твердо становясь на землю двумя ногами, и поднимает голову. Виновато улыбается и протягивает пышный букет Дане, пытаясь отдышаться — Привет, принцесса. Я надеялся, что успею до твоего приезда. — Сирени нарвать или от бабок сбежать? — усмехается Даня, чуть подрагивающими пальцами забирая бедные цветы, и Сережа заметно расслабляется. В нос тут же бьет сладкий, но приятный и ненавязчивый запах, и Даня непроизвольно тычется носом прямо в середину букета — Я что, похож на девчонку, что ты мне в качестве извинений цветы решил дарить? Это очень по-гейски, знаешь ли.       Даня беспечно пожимает плечами, сдерживая озорную улыбку, когда Сережа лишь скептически приподнимает одну бровь, а в глазах прямо бегущей строкой читается "Да что ты говоришь". Даня любит это его выражение лица, вроде серьезное, но из-за этой серьезности принимающее какие-то юношеские, почти детские черты. — Не смотри на меня на так, — отмахивается Даня и разворачивается к подъезду — Пошли уже. Какие новости? — Из дохулионных уст узнал, что Ростов пересекал границу к Одессе, — пожимает плечами Сережа, видимо, не особо горя желанием начинать серьезный разговор в подъезде — Мелкая хочет волосы рубануть, а я думал, что повешусь нахуй после того моего звонка. Честно — Верю, Сереж, — улыбается Даня и терпеливо ждет, пока Татищев откроет входную дверь — По хорошему, надо было тебя нахуй послать и заблокировать везде, но у меня рука не поднялась. Да еще и Катя… одним словом, повезло тебе, что я сентиментальный.       Сережа лишь как-то невесело хмыкает в ответ и, забрав у Дани цветы, относит их на кухню. Даня не лукавит, стаскивает с себя пиджак и изнутри закрывает дверь на ключ, оставив его в замочной скважине. На всякий случай, планы-то на это примирение у него, вообще-то, были весьма однозначные. А неприятный опыт с неожиданным визитом незваных гостей в самый ответственный момент у них уже был, и повторять его не хотелось. Особенно на Урале.       В гостиной не изменилось ничего, лишь остались следы пребывания Кати и Сережиного стресса в виде валяющегося под столом карандаша и переполненной пепельницы соответственно. Даня усмехается каким-то своим мыслям и поднимает карандаш, откладывая его на подлокотник дивана.       Сережа возвращается минут через десять и молча садится рядом, поджав губы и спрятав руки между бедер. Реально виноватым себя чувствует, много ума не надо, чтобы это понять. Даня на это лишь улыбается и на коленях подползает чуть ближе. Сережа ведь и извиняться не умеет, потому что толком и не извиняется ни перед кем. Поэтому сидит, лихорадочно пытаясь отыскать подходящие слова в неожиданно опустевшей черепной коробке. — Развернись ко мне, — просит Даня полушепотом, и Сережа послушно поворачивается, закидывая одну ногу на диван — Да.       Даня коротко мажет кончиком языка по своим губам и, расплываясь в улыбке, подается вперед, вовлекая Сережу в поцелуй. Нежный и аккуратный, Даня чувствует, как Сережа будто извиняясь, стараясь залечить, кончиком языка касается ранок на обветренных губах, ластится к ладони на щеке, а в поцелуе столько нежности, что у Дани душа в спираль закручивается. — Господи, принцесса, я весь на говно извелся, думал, ты реально меня пошлешь, — усмехается Сережа и отстраняется только чтобы прислониться своим лбом к Даниному, сцепив руки в замок на его затылке — Я батю теперь понимаю, когда он сокрушается, что Костян для него слишком хороший. Это у нас семейное, отхватывать тех, кого недостойны.       Даня в ответ лишь смеется совсем тихо и пальцами цепляется за Сережины. Даня простит, в ближайшее время простит, потому что по-другому у него не получится. Потому что терять это слабое, дрожащее тепло он не хочет. Потому что точно знает, что больше Сережа ему больно не сделает.