Передумала

Закатное солнце догорало тонкой алой полосой на небе. Город медленно накрывали сумерки, сгущающиеся в тесных городских улочках. Огонёк на конце тлеющей сигареты мелькал то тут, то там, силясь потухнуть окончательно, но новая затяжка не давала этого сделать. Парапет неприятно холодил ноги, даже сквозь длинную юбку, но вставать абсолютно не хотелось, уж очень удобно было сидеть и болтать ногами в новеньких, но уже пыльных и кое-где порванных кедах. А что ещё можно было ожидать от дешовки? Докуренная дрянь полетела в урну, но своей цели не достигла, а приземлилась аккуратно под чьими-то кроссовками. Тонкие ноги, обтянутые скинни, зашагали по направлению к брюнетке, вытаскивающей две сигареты. Капюшон сполз, открыв беспорядок, творящийся на белобрысой макушке. Без лишних для них слов, девчонка приняла уже прикуренную сигарету и затянулась сама. Приятно было отметить, что фильтр больше не был мокрым. Грустно было осознать статус заядлой курильщицы, но на это как-то плевать. Немой вопрос читался в серых узких глазах. Утруждать собеседника ожиданием некрасиво, поэтому вязкая слюна упала на асфальт, а за ней и пепел. — Передумала, — и вновь приятная уху тишина, и только победный смешок был ответом. — Дай ещё, — почти целая сигарета была зажата между пальцами, но левая рука тянулась к новой. — Когда я предлагала, то не думала, что за секс буду расплачиваться своей пачкой, — в противовес сказанному на ладонь опустилась ещё одна плотно скрученная трубочка. — Любовь моя, теперь твоей обязанностью будет снабжать меня, — тонкие губы исказились в некрасивой улыбке, совсем не той, что нравилась Микасе, поэтому чёрные тонкие брови взмыли вверх, сообщая оппоненту, что такой расклад абсолютно не подходит. — За отлиз любой каприз, детка, — теперь её губы тронуты усмешкой, но той, что нравится Энни. Энни вообще всё нравится в Микасе, даже табак, который так не любит Эрен, даже блядство, которое презирает Жан. Лёгкое облако сталкивается с тучей. Незримое трение возникает между взглядами, а за ним и гремит гром. Здесь не было злости, ненависти, любви и страсти. Девичий интерес оплетал их своими путами, учил врать, кончать по нескольку раз за утро, заставлял принимать себя, пропагандировать такой образ жизни самим себе и ни о чём не жалеть. — Химию сделала? — Спросила Энни, хотя сама прекрасно знала, что ей скажет Микаса. — Нет конечно, — такие обыденные слова были нужны обеим, хотя и обе знали ответ, но снова и снова спрашивали то, что никогда не понимали. — Ты же гот, вроде как, — истинное недоумение отразилось на бледном личике, которое в свете фонаря казалось жёлтым. — И как это связано? — Черёд наигранного удивления наступил у Энни. — А как же ритуалы, зелья? — Удар Аккерман крепкий, но и Леонхарт непромах. Пощёчина за пощёчиной, оскорбление за оскорблением, и обе уже валяются на земле, как-то вяло ударяя друг друга. Выдохлись. Развалились на холодном асфальте и снова закурили. — Истеричка. — Сама такая, — ответила Аккерман, выпуская дым прямо в лицо. — Как тебя только Эрен терпит? — И снова знает ответ, но почему-то спрашивает. — За отсос и терпит, — врёт и не краснеет, хотя зачем говорить правду, если её и так все знают. — Пиздишь, — хочет подколоть, но бессмысленно. Микаса — крепкий орешек. — Не-а, крест даю, — и протягивает какой-то перевёрнутый сатанинский крест, а Энни что? Берёт и целует эту побрякушку, а потом смеётся, прикладываясь головой о землю, будто делает такой же перевёрнутый поклон. — Люблю тебя, — смех прекращается, а сбившееся дыхание сбивается ещё больше. — А так можно? — У нас свободные отношения. Могу делать всё что захочу, — Микаса поднимается с земли и подаёт руку подружке, которая принимает помощь, но как-то неуверенно. — А твой парень об этом знает? — В голосе снова слышно веселье, но поиграть в серьёзность важно. — Если всё пойдёт по плану, то нет, — девчонкам весело, девчонкам смешно, а где-то на другом конце города может разбиться сердце, если конечно узнает. — А, — палец прижимается к губам, и Аккерман тихо шикает. — Со вторым также, — и вот спусковой крючок, который призывает к действиям. — Поебёмся? — Не здесь, — руки сцепляются в замок, а ноги уносятся в уже догоревший закат.