Необратимость

      Дилан приваливается взмокшей спиной к стене, дышит шумно и заполошно и вцепляется целой пятернёй в обрубок руки. Улыбка у Дилана фальшивая. Фальшивее только голос Эммы Маунтбэнк, когда та зачем-то начинает петь. Не сравнить, конечно, с завыванием свирепеющей живности в округе «Хэккетс Куори», но шутка сама-собой рождается в захмелевшей голове. Райан рядом лишь нервно передёргивает затвор ружья под звуки отдаляющегося зловещего рокотания.       — Ты псих, — констатирует Райан, оседая на пол. — Эгоистичный ублюдок. Как ты вообще мог заставить меня сделать… это.       За окном шумит августовский ветер, местная флора отбрасывает мрачные тени, а полная луна ярким фонарём подсвечивает свежие кровоподтёки на вмиг осунувшемся и посеревшем лице Дилана. Райну дурно, но больше жалостливо и тоскливо, а еще совестно за чужую боль и совсем чуточку страшно.       — Ты не меньший псих, раз всё-таки решился закосплеить того жуткого чувака из «Техасской резни бензопилой», — Дилан присаживается рядом, вытягивая гудящие ноги. — А мне теперь только крюк вместо руки, и я вылитый Капитан Джек Воробей. Не один ты тут звезда кино, приколись.       Райан устало прикрывает свинцовые веки – под ними расползаются яркие неоновые круги.       — У него не было крюка, придурок.       — Подловил, — посмеивается Дилан и болезненно шикает, когда стукается обрубком об бетонную стену.       Райан знает, что шутки Дилана – защита. Ему страшно: у него бегающие глаза, и блеск в них нездоровый и смурной. Если это первый признак заражения крови, то он всё равно не даст Дилану погибнуть. У Райна ружьё и решимость во взгляде, а ещё полное отсутствие какого-либо плана и три руки на двоих. И, кажется, говорит он об этом вслух и очень серьёзно, потому что Дилан снова заливается своим свистящим придурковатым смехом.       — Знаешь… — Дилан выдерживает драматичную паузу, а потом в неумолимой спешке открывает рот. Говорит: — Я дрочил на тебя.       Райан утыкается незаинтересованным взглядом в скрипучие доски под ногами; в голосе сквозит то ли обида, то ли неверие:       — А почему в прошедшем времени?       — Кто тут по-твоему пирата косплеит, гений?       — У тебя есть вторая рука.       И Дилан не спорит, только глаза прикрывает и кладет эту самую руку Райну на бляшку ремня.       — Всё, что нас не убивает, делает сильнее, да? — и целует.       У Дилана язык без костей. А у Райна тугой и приятный ком где-то под слоем внутренностей скапливается, и совсем уж неприятный и липкий комок поперёк горла встает. Они неловко стукаются зубами. Это больно и стыдно, а ещё очень глупо – поцелуй отдает железом и солью, и совсем немного отчаянием, когда Райан перестаёт отвечать.       Дилан думает, что когда тебе в спину дышит смерть, говорить всякие сентиментальные глупости хочется особенно сильно.       А его признание, конечно же, полное дерьмо.